– Замолчи! – Олег замахнулся, и первый удар ремня обрушился на её плечи.
Анна вскрикнула, инстинктивно пытаясь закрыться руками, но это не помогло. Ремень свистел в воздухе, оставляя жгучие полосы на спине, руках, ногах. Каждый удар сопровождался яростными выкриками:
– Никогда… не смей… позорить… нашу семью!
– Я больше не буду! – рыдала Анна, корчась на полу. – Простите… пожалуйста…
Но мольбы лишь распаляли Олега. Он бил и бил, пока наконец не остановился, тяжело дыша. Затем схватил девочку за шиворот, приподняв над полом. Её ноги болтались в воздухе, слёзы заливали лицо, а губы беззвучно шептали: «Мама… папа…»
– Ты больше не часть этой семьи, – процедил Олег, его голос звучал холодно и безжизненно. – Ты – ошибка.
Он потащил её к лестнице на чердак. Анна цеплялась за его руку, пыталась найти в его глазах хоть каплю жалости, но видела лишь ледяную ненависть. Наверху Олег распахнул дверь и швырнул Анну внутрь. Она упала на пыльный пол, ударившись локтем, но даже не попыталась подняться – просто лежала, всхлипывая, глядя на отца сквозь завесу слёз.
– Отныне твоё место здесь, – сказал он, стоя в дверном проёме. – Ты будешь выходить только по нужде. Еду тебе будут приносить. Если не принесут – ешь мышей. Или сдохнешь. Мне всё равно.
Он захлопнул дверь, повернул ключ в замке. Щёлкнул затвор. Анна осталась в темноте. Она свернулась калачиком, прижимая колени к груди, и зарыдала в голос – громко, отчаянно, как ребёнок, который наконец понял, что его никто не защитит. Где‑то внизу, за толстыми стенами, слышался приглушённый голос Кристины – та плакала, стучала в дверь, кричала:
– «Отпустите Анну! Пожалуйста!»
Но Анна знала: никто не придёт. Она лежала на холодном полу, чувствуя, как кровь запекается на разбитых губах, как горят следы от ремня, как холод пробирает до костей. В голове крутилась одна мысль: Я плохая. Я не заслуживаю любви. И всё же, сквозь боль и отчаяние, где‑то глубоко внутри тлел крошечный огонёк. Огонёк, который шептал: Я спасла Виктора. Я сделала что‑то хорошее. Но этот огонёк был слишком слаб, чтобы согреть её в этой тьме.
Часть вторая
«Первое освобождение»
Анна провела на чердаке почти два года – с четырёх до шести лет. За это время мир для неё сузился до пыльного пространства под крышей, где пахло плесенью и старыми коробками. Свет пробивался лишь через узкое окошко под самым скатом, и девочка привыкла жить в полумраке, где тени казались живыми существами, шепчущими что‑то на непонятном языке. Её дни текли однообразно. Утром – стук в дверь, скрип ключа, на пороге появляется тарелка с остатками еды: недоеденный суп, засохший хлеб, иногда – подгнившие фрукты. Чаще всего приносил отец. Иногда – мать, но она никогда не смотрела Анне в глаза, лишь швыряла еду на пол и тут же уходила, будто боялась заразиться от дочери чем‑то неизлечимым. Еда была не главной болью. Главной – были визиты отца. Он приходил либо пьяным, либо взбешённым после очередного конфликта на работе. В руках – ремень, в глазах – холодная ярость.
– Ты ещё здесь? – хрипел он, захлопывая дверь. – Надо было тебя ещё тогда выкинуть.
Анна сжималась в углу, закрывала голову руками, но это не спасало. Удары сыпались на спину, плечи, ноги. Иногда он хватал её за волосы, тряс, выкрикивая:
– Ты позор семьи! Ты ошибка!
Она не кричала – научилась молчать. Только зубы впивались в нижнюю губу до крови, а слёзы капали на пыльный пол, оставляя тёмные пятна. После побоев она лежала, свернувшись калачиком, и слушала, как внизу смеётся Кристина. Сестра. Та, которую любили. Кристина не забывала её. Раз в несколько дней, когда родители уходили, Кристина подкрадывалась к чердаку и просовывала в щель между дверью и косяком конфетку – чаще фантик, потому что настоящие конфеты ей запрещали отдавать «этой». Но даже фантик был для Анны сокровищем. Она бережно разворачивала его, вдыхала оставшийся аромат шоколада или карамели, а потом прятала в укромном месте – за старой трубой, где скопилась уже целая коллекция. Каждый фантик она помнила: вот этот – от «Мишки на Севере», его Кристина дала в день, когда на улице выпал первый снег; вот этот – красный, блестящий, от леденца, который сестра тайком вытащила из вазы на столе. Однажды Кристина прошептала в щель: