– Я выберусь, – шептала она, сжимая в руке ржавый гвоздь. – Даже если придётся выгрызть эту дверь зубами.
Она проклинала не только родителей – она проклинала саму судьбу, бога, вселенную за то, что оказалась здесь. Почему Кристина живёт в тепле и свете, а она – в пыли и темноте? Почему одни получают любовь просто так, а другие должны бороться за право дышать? Эти вопросы жгли её изнутри, но давали силы. Каждый день она снова и снова бралась за свой невидимый бой: царапала замок, расшатывала петли, искала слабые места в древесине. Её руки были в ссадинах, пальцы дрожали от напряжения, но она не останавливалась. Потому что знала: однажды дверь поддастся. Однажды она выйдет. И тогда всё изменится.
В один из беспросветных дней, когда время на чердаке тянулось особенно мучительно, Анна, в очередной раз обшаривая старые вещи в поисках хоть чего‑то, что могло бы помочь ей выбраться, наткнулась на странный шевелящийся комок в углу. Из‑под груды ветхих одеял и коробок выползла крупная, упитанная мышь. Её блестящие чёрные глазки с любопытством уставились на девочку, а розовый носик нервно подрагивал, улавливая запахи. Анна замерла. В её глазах не было страха – лишь холодное, почти отстранённое любопытство. Она медленно вытянула руку, разжала ладонь: на ней лежали крошки от конфеты – всё, что осталось от очередного тайного подарка Кристины. Мышь, почуяв еду, осторожно приблизилась, зашевелила усиками, затем принялась деловито подбирать крошки.
В этот момент в Анне что‑то щёлкнуло. Не ярость, не голод – скорее, мрачное, расчётливое понимание: это шанс. Она резко выбросила руку вперёд, пальцы сомкнулись на пушистом тельце. Мышь пискнула, задёргалась, но хватка девочки была железной. Одним точным движением Анна скрутила ей шею. Писк оборвался. Тишина. Только её тяжёлое дыхание и стук сердца в ушах. Она опустилась на пыльный пол, положила добычу перед собой. Руки дрожали, но не от страха – от странного, незнакомого возбуждения. Анна взялась за шёрстку, потянула, разрывая кожу. Кровь, тёплая и липкая, потекла по пальцам. Запах был резким, животным, но она не морщилась. Её глаза горели холодным огнём. Не раздумывая больше, она поднесла кусок сырого мяса к губам. Вкус был непривычным – солёным, металлическим, с привкусом шерсти. Но голод, годами копившийся в её теле, заглушил все сомнения. Она ела быстро, жадно, захлёбываясь кровью, которая стекала по подбородку, капала на грязную одежду. Каждый укус словно подпитывал её внутреннюю тьму. Я выживу. Я не сдамся.
Когда от мыши ничего не осталось, Анна вытерла руки о подол платья. Её пальцы были в крови, лицо – в кровавых разводах, но в глазах светилось что‑то новое: холодная решимость. Она посмотрела на дверь, на замок, на петли – и теперь они казались ей не преградой, а вызовом.
За окном медленно садилось солнце, бросая длинные тени на чердак. Анна стояла, прижав ладони к дереву, и слушала, как внизу смеётся Кристина. Но теперь этот смех не вызывал в ней ни тоски, ни боли. Только холодную, чёткую мысль: «Скоро я выйду. И тогда всё изменится».
Ночь тянулась бесконечно. Анна не спала – она работала. В полумраке, при свете тонкой полоски луны, пробивающейся сквозь чердачное окно, её пальцы методично ощупывали петли двери. Она нашла старый гвоздь, который давно прятала в щели между досок, и теперь использовала его как рычаг – вставляла в стык металла и дерева, давила всем телом, пытаясь расшатать крепления. Каждый скрип заставлял её замирать, прислушиваться к звукам дома. Но внизу было тихо – родители давно спали. Анна снова и снова надавливала на гвоздь, поворачивала его, царапала дерево. Пот катился по её лицу, руки дрожали от напряжения, но она не останавливалась.
К утру петли наконец поддались. Один штырь выскочил с глухим щелчком, второй – после долгих мучительных минут – тоже. Дверь теперь держалась лишь на третьей петле, и Анна смогла осторожно приоткрыть её на несколько сантиметров. Она замерла, прислушиваясь. Ни шагов, ни голосов. Только утренние звуки города за окном. Медленно, почти невесомо, она толкнула дверь. Та скрипнула – Анна затаила дыхание. Но дом молчал. Она протиснулась в щель и ступила на лестницу. Деревянные ступени казались живыми – каждая норовила предательски заскрипеть под её босыми ногами. Анна двигалась, прижавшись к стене, перенося вес плавно, проверяя каждую ступеньку. Один неверный шаг – и всё пропало. Но она спускалась, сантиметр за сантиметром, пока не оказалась на первом этаже. Из кухни доносились голоса. Анна прижалась к стене, осторожно выглянула из‑за угла. За столом сидели родители и Кристина. На столе дымился кофе, пахло тостами и вареньем. Катя, улыбаясь, гладила Кристину по голове: