– Аня, я люблю тебя. Я попробую ещё конфет принести, ладно?
Анна прижалась ухом к двери, чтобы лучше слышать, и тихо ответила:
– Я тоже тебя люблю.
Но любовь сестры не могла согреть её так, как объятия матери. А материнские объятия Анна теперь вспоминала как что‑то далёкое, почти нереальное – будто это было не с ней, а с другой девочкой из другой жизни.
За эти полтора года она научилась многому: не плакать вслух, чтобы не привлекать внимания; находить воду в конденсате на трубах и пить её, слизывая капли; прятаться за коробками, когда отец поднимался на чердак, надеясь, что он не найдёт её сразу; считать дни по теням на полу – по тому, как они двигались от рассвета до заката. И ещё она научилась ненавидеть. Не Кристину – её она любила, несмотря ни на что. Ненавидела родителей. Тихо, глубоко, без криков. Это была холодная ненависть, похожая на лёд, который сковывал её сердце. Она не говорила об этом вслух, даже себе, но в глубине души знала: если бы у неё была сила, она бы… Но сил не было. Были только фантики от конфет, полумрак чердака и редкие мгновения, когда Кристина шептала в щель:
– Всё будет хорошо, Ань. Я обещаю.
Анна хотела верить. Но каждый раз, услышав шаги на лестнице, она сжималась, зная: сейчас снова будет больно.
С каждым днём, проведённым в затхлом полумраке чердака, в Анне крепла одна‑единственная мысль: нужно выбраться. Эта идея стала её воздухом, её пищей, её единственной целью. Она больше не мечтала о материнской ласке или отцовском одобрении – теперь она хотела лишь свободы.
Каждое утро Анна приступала к своему тайному плану. Она обследовала дверь – старую, массивную, с ржавым замком. Проводила пальцами по косяку, выискивая малейшие щели, проверяла петли, пытаясь понять, можно ли их ослабить. Изучала ключ, который отец поворачивал в замке: запоминала его форму, звук щелчка, угол поворота. Сначала она пробовала просто давить на дверь – плечом, спиной, всем телом. Но та не поддавалась. Потом начала искать подручные средства: обломок старой расчёски, кусок проволоки из разобранной коробки, острый край консервной банки, забытой в углу. Она пыталась вставить их в замок, повернуть, поддеть механизм – всё тщетно. Но Анна не сдавалась. Каждый вечер, когда за окном гасли последние отблески заката, она садилась у двери и методично, сантиметр за сантиметром, ощупывала её поверхность. Пальцы, покрытые мозолями и мелкими порезами, скользили по дереву, выискивали малейшие неровности, трещины, слабые места. Иногда ей казалось, что она чувствует лёгкое колебание доски у нижней петли – и тогда она снова и снова пыталась расшатать её, надавливая всем весом. Однажды она нашла старый гвоздь – ржавый, кривой, но достаточно острый. С тех пор он стал её главным инструментом. Анна вставляла его в замочную скважину, пыталась подцепить механизм, поворачивала с такой силой, что ногти ломались, а ладони покрывались кровавыми пятнами. Боль она почти не замечала – только глухой стук сердца в ушах и шепот в голове: «Ещё раз. Ещё чуть‑чуть». По ночам, когда дом затихал, она прислушивалась к шагам родителей, к скрипу половиц, к дыханию Кристины за стеной. И в эти мгновения, когда тишина становилась почти осязаемой, Анна пробовала открывать дверь бесшумно. Медленно, миллиметр за миллиметром, она поворачивала ручку, стараясь не издать ни звука. Иногда ей удавалось приоткрыть дверь на пару сантиметров – и тогда она видела узкую полоску света из коридора, слышала отдалённый звон посуды, голос матери. Но стоило ей попытаться расширить щель, как раздавался предательский скрип – и она тут же захлопывала дверь, замирая в ожидании. В эти моменты её охватывала ярость. Она сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и шептала сквозь зубы:
– Ненавижу. Ненавижу вас.
Её ненависть к родителям росла, как тёмная опухоль. Она представляла, как однажды выйдет из этого чердака и скажет им всё: о боли, о голоде, о бесконечном одиночестве. Она хотела, чтобы они увидели, кого создали своими руками – не покорную жертву, а человека, который выжил вопреки всему.
Иногда, устав от бесплодных попыток, она садилась в угол и смотрела на коллекцию фантиков от конфет, спрятанных за трубой. Они были её связью с миром, напоминанием, что где‑то там, за этой дверью, есть сестра, которая её любит. Но даже эти мысли не смягчали её решимости.