Затем, не дожидаясь ответа, он подвёл её к двери.
– Выйдем на улицу. Нужно поговорить наедине.
Они вышли под открытое небо. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая поля в золотисто‑багровые тона. Ветер шелестел в траве, принося прохладу и едва уловимый запах цветов. Иероним остановился, посмотрел на Маргарет долгим, внимательным взглядом.
– Храни их, – повторил он. – И храни себя. Ты ещё не знаешь, какая судьба ждёт тебя впереди, но я чувствую: эти башмаки станут частью твоего пути.
Он наклонился и, к удивлению Маргарет, поцеловал её в лоб – нежно, как отец или старший брат.
– Иди. И не забывай: даже в самой глубокой тьме есть звёзды.
Не дожидаясь её ответа, он развернулся и медленно пошёл прочь, растворяясь в вечерних тенях. Маргарет стояла, прижимая к груди железные башмаки, и чувствовала, как внутри неё зарождается что‑то новое – не надежда, нет, а скорее… предчувствие. Она вернулась в избу, бережно неся в руках железные башмаки. Положив их на грубо сколоченный стол, она на миг замерла, глядя на мерцающие узоры. В доме царила тягостная тишина, нарушаемая лишь приглушёнными всхлипами матери, сидевшей у кровати с телом отца.
– Мама… – тихо позвала Маргарет, подходя ближе.
Мать подняла заплаканное лицо, глаза её были красными от слёз. Она протянула руку, и дочь тут же сжала её в своих ладонях.
– Надо подготовить его, – прошептала мать. – Как положено.
Вместе они принялись за скорбную работу. Достали из сундука плотную льняную ткань, вытканную ещё бабушкой Маргарет. Осторожно, с бесконечной нежностью, завернули тело отца, укладывая складки так, чтобы ему было удобно в последнем пути. Маргарет поправила полотно у его лица, провела пальцами по седым волосам, заправила выбившуюся прядь.
– Прости меня, папа, – шепнула она, сдерживая новый поток слёз. – Я должна была защитить тебя…
Мать молча обняла её, и они простояли так несколько минут, делясь теплом и болью.
Когда подготовка была завершена, Маргарет и её мать вынесли тело к реке. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воды Сильверстрима в золотисто‑багровые тона. На берегу их ждал проповедник Иероним в окружении своих служителей. Они стояли в безмолвном почтении, держа в руках зажжённые свечи, пламя которых дрожало на ветру.
У кромки воды уже собрались те, кто знал и любил отца Маргарет. Среди них выделялась старейшина русалок – древняя Лира, чьи волосы струились, как подводные травы, а глаза светились мягким зелёным светом. Рядом с ней стояли несколько русалок, их хвосты переливались в закатных лучах, а голоса сливались в тихую, печальную песнь. Неподалёку порхали феи, их крылья сверкали, как капли росы на солнце. Старейшина фей, крошечная женщина с прозрачными крыльями, сложила руки в жесте соболезнования. А из‑за деревьев вышел гном – невысокий, коренастый, в кожаном фартуке, испачканном горной пылью. Он молча кивнул Маргарет, его глаза, глубокие и мудрые, выражали искреннюю скорбь. Иероним шагнул вперёд, поднял руку, призывая к тишине. Его голос, обычно спокойный и размеренный, теперь звучал особенно торжественно:
– Сегодня мы провожаем в последний путь доброго человека, чья душа была чиста, а сердце – полно любви. Он был ребёнком воды, и потому река станет его последним пристанищем.
Он повернулся к остальным:
– Давайте вместе вознесём молитву богам стихий, дабы они приняли его дух и даровали ему покой.
Лира, старейшина русалок, первой начала песнопение. Её голос, низкий и мелодичный, разлился над водой, словно шелест волн:
«О, великая вода, прими его в свои объятия,
Пусть течение унесёт его к вечному свету,
Да будет путь его лёгким, а сон – безмятежным…»
Фея‑старейшина подхватила молитву, её голос звенел, как хрустальный колокольчик:
«О, воздух, что несёт наши мечты,
Проводи его душу к звёздам,
Пусть ветер шепнет ему слова утешения,
А облака станут его постелью…»
Гном, до этого молчавший, произнёс низким, гулким голосом:
«О, земля, что даёт нам жизнь,
Прими его в свои недра,