– Если бы не проповедник, мы бы совсем пали духом, – шептала старая Марна, пряча в складках платья горсть сушёных ягод, чтобы не отдать их сборщикам дани.
– Он говорит правду, – кивал её муж, глядя на поле, где ещё недавно колосилась пшеница, а теперь остались лишь жалкие остатки после визита герцога.
Тем временем в замке короля царила иная атмосфера. Арчибальд, развалившись в кресле, за обедом из семи блюд, смеялся над жалобами герцога:
– Ты слишком мягок, Ивер! Если они не хотят отдавать добровольно, возьми силой. Пусть знают, кто здесь властвует!
Сесилия, молча сидевшая рядом, сжимала под столом кулаки. Её глаза, скрытые тенью маски, метали молнии, но она молчала. Лишь когда слуги убирали тарелки, она тихо произнесла:
– Ты разоряешь свои земли, Арчибальд. Скоро не останется ни крестьян, ни урожая. Что тогда?
– Тогда мы возьмём у соседей! – рявкнул король, ударив кулаком по столу. – Или ты хочешь мне возразить?
Королева опустила взгляд, но в её сердце зажглась искра решимости. Она знала: однажды её терпение лопнет.
А в Уэйв‑Холлоу жизнь продолжалась. Русалки всё так же пели у реки, феи всё так же танцевали над полями, а крестьяне, несмотря на тяготы, находили силы улыбаться. Ведь пока есть те, кто верит в добро – будь то проповедник с мудрым словом или фея с волшебной пыльцой – надежда не умирает.
В деревушке также жила одна молодая крестьянка по имени Маргарет. Ей едва исполнилось двадцать, но заботы уже оставили след на её лице. Маргарет была прачкой – её день начинался с рассветом, когда она шла к реке с корзиной чужого белья, а заканчивался с последними лучами солнца, когда она возвращалась домой с ноющими от холода руками. Работала она не одна: русалки из глубин Сильверстрима охотно помогали ей. Они появлялись из воды, едва Маргарет раскладывала бельё на прибрежных камнях, и принимались за дело с весёлой болтовнёй. Их нежные руки ловко отстирывали пятна, а волшебные напевы ускоряли процесс – ткань под их пальцами словно сама очищалась от грязи. Взамен Маргарет оставляла на берегу маленькие подарки: лоскутки цветной ткани, стеклянные бусинки, сушёные ягоды.
– Ты добрая, Маргарет, – говорила ей старейшая из русалок, Лира, её волосы струились, как водоросли, а глаза светились мягким зелёным светом. – Не многие помнят о благодарности.
– Вы помогаете мне, а я – вам, – улыбалась Маргарет, окуная руки в прохладную воду. – Это справедливо.
Дома её ждали старые родители – отец, некогда крепкий кузнец, теперь сгорбленный и слабый, и мать, чья память всё чаще подводила её. Маргарет трудилась не покладая рук, чтобы прокормить их: стирала бельё для зажиточных соседей, собирала травы, продавала на рынке вязаные вещицы. Но в глубине души она мечтала о другом – о свободе, о волшебстве, о жизни, где не нужно считать каждую монету и бояться визита сборщиков дани.
Она часто смотрела на фей, порхавших над лугами, и сердце её замирало от зависти и восхищения. Как бы она хотела уметь творить чудеса, шептать заклинания, превращать обыденность в волшебство! Иногда по ночам, когда родители уже спали, Маргарет доставала из сундука потрёпанный сборник народных примет и заговоров – старую книгу, найденную на чердаке заброшенного дома. Она листала её, вчитываясь в полустёртые строки, пыталась повторять шепотом странные слова, надеясь, что хоть что‑то сработает. Но ничего не происходило – лишь ветер шелестел страницами, а за окном кричала ночная птица.
– Глупости всё это, – ворчала мать, заставая её за чтением. – Занималась бы делом, а не ерундой.
– Дочка, не гневи богов, – вздыхал отец. – Волшебство – не для простых людей.
Даже родители не понимали её мечтаний. Лишь один человек в деревне всегда выслушивал Маргарет – старец по имени Фома. Фома был фигурой противоречивой. В прошлом – ловкий вор и аферист, он умел выкручиваться из любых передряг и добывать то, что другим казалось недоступным. Но всё, что ему удавалось «раздобыть», он делил с Маргарет – не из благородства, а потому что её отец был его другом детства. Когда‑то они вместе бегали по этим холмам, мечтали о великих делах, но жизнь развела их: один стал кузнецом, другой – плутом. Фома часто приходил к реке, когда Маргарет стирала бельё. Он присаживался на тёплый камень, доставал из‑за пазухи краюху хлеба или горсть орехов и делился с ней. Его лицо, изборождённое морщинами, напоминало лицо герцога Ивера Гриди – те же резкие черты, тот же острый взгляд, но годы и невзгоды добавили ему суровой мудрости, которой у герцога никогда не было.