– Опять мечтаешь? – усмехался Фома, наблюдая, как Маргарет рассеянно гладит мокрый рукав чьей‑то рубахи.
– А что ещё остаётся? – вздыхала она. – Работать до кровавых мозолей, кормить родителей, бояться каждого стука в дверь… Я хочу большего. Хочу уметь колдовать, как феи. Хочу, чтобы моя жизнь изменилась.
– Колдовство – штука опасная, – качал головой Фома. – Оно либо возвышает, либо ломает. Ты готова к этому?
– А разве у меня есть выбор? – горько улыбалась Маргарет. – Я не хочу прожить так всю жизнь.
Фома молчал, глядя на игру солнечных бликов на воде. В его глазах загорался знакомый огонёк – огонёк авантюры.
– Знаешь, – наконец произнёс он, – я тоже мечтаю. Только не о волшебстве. Я мечтаю о богатстве. О таком, чтобы не считать медяки, а швырять золото горстями. Чтобы герцог завидовал мне, а король дрожал.
– И как ты собираешься этого добиться? – скептически приподняла бровь Маргарет.
– Пока не знаю, – честно отвечал Фома. – Но я чувствую: что‑то назревает. В воздухе пахнет переменами. Может, нам с тобой стоит поискать свою удачу?
Маргарет смотрела на него с сомнением, но в душе теплилась надежда. Может, этот старый плут и вправду знает путь к иной жизни? Может, её мечты не так уж безумны?
В тот вечер, когда они расходились – она с корзиной чистого белья, он с пустыми руками, но с задумчивым взглядом, – над рекой пролетел одинокий журавль. Маргарет проводила его взглядом и прошептала:
– Если бы я могла вот так же просто взять и улететь…
– Всё в твоих руках, девочка, – тихо сказал Фома, будто прочитав её мысли. – Главное – не бояться сделать первый шаг.
И где‑то в глубине её души что‑то шевельнулось – не просто мечта, а робкое предчувствие перемен.
Когда Маргарет вернулась домой, солнце уже скрылось за холмами, и в избе царил полумрак, прорезаемый лишь тусклым светом лучины. Она тихо прикрыла дверь, стараясь не потревожить родителей, и сразу принялась за дела – времени на отдых не оставалось.
Первым делом она развела огонь в очаге. Дрова, наколотые с немалым трудом, поначалу не хотели загораться – сыроваты оказались. Маргарет терпеливо поддувала пламя, шевеля угли кочергой, пока наконец не вспыхнули первые язычки огня. Тепло медленно разлилось по комнате, оттесняя сумрак к углам.
Пока огонь набирал силу, Маргарет приготовила нехитрую еду: похлёбку из корнеплодов и сушёной рыбы, пару ломтей чёрствого хлеба. Она разогрела еду в чугунке, затем осторожно перенесла его на стол. Родители уже проснулись – мать с трудом приподнялась на лавке, щурясь от света, отец кашлял, кутаясь в драный плащ.
– Опять поздно, – проворчала мать, но без злобы, скорее по привычке. – Всё стираешь?
– И стираю, и зарабатываю, – улыбнулась Маргарет, ставя перед ними миски. – Ешьте, пока горячее.
Она наблюдала, как они едят – медленно, осторожно, будто каждое движение причиняло боль. Сердце сжималось от жалости, но она знала: жаловаться нельзя. Жалобы не накормят, не согреют, не вылечат. Нужно просто делать своё дело.
Когда посуда была вымыта и убрана, Маргарет взялась за другую работу. В углу стояла корзина с одеждой, требующей починки: протёртые рукава, разошедшиеся швы, оторванные пуговицы. Она достала иголку, нитки, уселась у очага и принялась зашивать. Пламя играло на её пальцах, отбрасывало причудливые тени на стены, а в воздухе стоял уютный запах горящих дров и сушёных трав, развешанных под потолком. Работа шла медленно – глаза уже слипались от усталости, пальцы ныли от холода и мелких порезов. Но Маргарет не останавливалась. Она шила и думала, думала без конца. О том, как было бы хорошо не считать каждый медяк, не бояться стука в дверь, не видеть, как угасают родители. О том, как хотелось бы взмахнуть рукой – и чтобы одежда сама зашивалась, чтобы еда сама готовилась, чтобы болезнь отступала от одного слова… Наконец последняя вещь была починена. Маргарет отложила иголку, потянулась, разминая затекшую спину. В избе было тепло, но внутри неё всё ещё жил холод – холод безысходности, который не прогонишь ни огнём, ни одеялом.
Она медленно подошла к очагу, опустилась на колени перед пламенем. Огонь мерцал, словно живой, будто слушал её невысказанные мысли. Маргарет сложила ладони, закрыла глаза и начала молиться.