Эдуард Сероусов
Последний символ
Сначала он решил, что это прибор.
Заславский смотрел на пик уже четыре минуты – долго, как смотрят на что-то неудобное, в надежде, что оно исчезнет само. Пик не исчезал. Он сидел на кривой потока позитронов, аккуратный и неприличный, как клякса на чистом листе. Восемь сигм над фоном. Восемь.
Снаружи гудел вентиляционный агрегат – ровно, без пауз, как всегда ночью. Больше не было ничего. Этаж опустел часов в одиннадцать, когда ушёл последний аспирант. Заславский остался, потому что данные за февраль нужно было обработать до понедельника, а была уже пятница – нет, суббота, суббота в четыре утра. Он налил кофе из термоса, поставил кружку справа от клавиатуры, открыл архив – и вот.
Восемь сигм.
Он отпил кофе. Кружка была ещё горячей – первые двадцать минут она всегда горячая, потом остывает быстро, потому что термос он брал с собой из дома, а дома – другой, нормальный, но этот дешевле, и крышка не держит тепло как надо. Он отпил и поставил кружку обратно, не глядя, на стол слева, и снова посмотрел на экран.
Пик никуда не делся.
Прибор, значит. AMS-102 работал уже третий год на низкой орбите – магнитный альфа-спектрометр, детектор космических лучей, инструмент достаточно надёжный, чтобы ему доверять, и достаточно сложный, чтобы иногда врать. Врал он редко, но систематически: раз в несколько месяцев какой-нибудь узел давал ложный сигнал, и команда обработки данных потом полдня разбиралась, что именно сломалось. Заславский за три года видел такое раз пять. Он знал, как это выглядит.
Это выглядело не так.
Ложный сигнал прибора – он широкий. Размазанный. У него нет чёткого максимума, нет правильной формы. Он ползёт в нескольких каналах сразу, потому что шумит источник питания или сбоит детектирующий элемент. Заславский открыл соседние энергетические каналы – три канала выше, три ниже. Посмотрел.
Соседние каналы были чистые.
Значит, не прибор. Значит, реальный сигнал в конкретном энергетическом диапазоне: позитроны с энергией от двухсот до двухсот пятидесяти ГэВ. Значит, кто-то их произвёл, эти позитроны, где-то во Вселенной, и они долетели до орбиты Земли, и детектор их поймал. Это бывает. Это нормально. Не восемь сигм, но бывает.
Заславский открыл второй монитор и потянулся за кружкой. Кофе уже был чуть теплее комнатного. Он взял её двумя руками – привычка, когда думает – и начал смотреть на временну́ю шкалу.
Данные за февраль 2031-го он видел первый раз. Но AMS-102 работает три года. Три года – это тридцать шесть месяцев данных, и все они здесь, в архиве. Заславский открыл полный массив – январь 2028-го по сегодня – и запустил автоматический поиск выбросов.
Система думала двадцать секунд.
Потом выдала список.
Двадцать семь событий. Двадцать семь пиков в позитронном потоке за три года, каждый выше четырёх сигм, большинство – выше шести. Заславский скользил взглядом по списку – даты, энергии, статистическая значимость – и что-то в нём начинало слабо зудеть. Что-то не так. Не с данными – с чем-то другим. Он ещё не понял с чем.
Он поставил кружку на стол и взял карандаш.
Карандашом он пользовался только когда думал по-настоящему. Пак над этим смеялся: «Коля, ты единственный человек в Женеве, который делает вычисления на бумаге». Заславский не спорил. На бумаге – медленнее. На бумаге – нагляднее. На бумаге он иногда видит то, что на экране не видит.
Он выписал даты двадцати семи событий в столбик. Потом – в хронологическом порядке. Потом уставился на столбик и сделал то, что делал всегда, когда работал с временны́ми рядами: посмотрел на промежутки между событиями.
Пять месяцев. Два. Восемь. Один. Четыре.
Неравномерно. Не периодически. Шум.
Он перечитал список медленнее. Потом ещё раз.
Ладно. Другой угол.
Он разделил три года на квартал – двенадцать кварталов. Распределил двадцать семь событий по кварталам. Нарисовал гистограмму. Смотрел на неё. В первом квартале 2028-го – три события. Во втором – два. В третьем – одно. В четвёртом – четыре. В первом квартале 2029-го – снова два. Второй – три. Третий – одно. Четвёртый – пять.