– Источником. Или центром структуры.
– Именно.
Дюбуа подождала секунду. Не потому что не знала ответа – она знала его три года. Просто хотела убедиться, что он понимает, о чём спрашивает.
– Да, – сказала она. – Существует.
Молодой перестал смотреть в ноутбук.
– Геометрия решётки указывает на конкретную точку, которая является центром симметрии паттерна. Это не вектор направления – это локализованная точка в пространстве. Координаты известны с точностью порядка нескольких угловых минут.
Марти очень тихо сделал что-то руками под столом. Она не смотрела на него, но слышала.
– Насколько далеко? – спросил человек без имени.
– 0.9 световых лет от Солнца.
Тишина.
Не театральная – тишина людей, которые уже знали этот ответ и всё равно были не готовы его услышать вслух, из уст того, кто рассчитал.
– Это больше не абстрактная аномалия в данных, – сказала Дюбуа. – Это адрес.
В последующие недели она участвовала в семи таких встречах. Потом в двенадцати. Люди за столами менялись, здания менялись – Париж, потом Брюссель, потом один раз Лондон, – но структура оставалась одной и той же: вопросы, которые все уже знали, как формулировать, и ответы, которые никто не хотел слышать, но слышать было необходимо.
Её возили. Это было слово, которое точно описывало происходящее: не «приглашали», не «просили» – возили, с сопровождением, на машинах с затемнёнными стёклами, которые подавали к служебному выходу обсерватории в заранее согласованное время. Дюбуа садилась, её везли куда надо, она отвечала на вопросы, её везли обратно. Это было похоже на работу в режиме консультанта, которого не спрашивали о гонораре, потому что понимали, что этот вопрос сейчас неуместен.
Она не возражала. Не потому что боялась – потому что это было рационально. Данные были реальными. Работа продолжалась. Это была другая часть той же работы.
На третьей неделе поступила официальная просьба: никаких публичных комментариев до специального уведомления. Просьба была оформлена в виде письма с несколькими подписями и официальным штампом. Дюбуа его прочитала, положила на стол и вернулась к текущим расчётам.
Пресс-конференция состоялась 4 апреля. Через двадцать один день после публикации.
Дюбуа согласилась на неё при одном условии: она отвечает на вопросы о данных, на всё остальное отвечает пресс-секретарь агентства. Это условие было принято – и нарушено в первые же пять минут, когда журналист из крупного немецкого издания задал вопрос не ей, а в пространство между ней и пресс-секретарём, размытый и специально сформулированный так, чтобы его нельзя было переадресовать.
– Что вы чувствуете? – спросил он. – Когда понимаешь, что нашёл доказательство существования внеземного разума – что вы чувствуете в этот момент?
Дюбуа посмотрела на него.
– В моей публикации нет слов «внеземной разум», – сказала она.
– Но все понимают, что это означает…
– Данные показывают аномалию в статистическом паттерне с восьмисигмовой значимостью. Интерпретация этой аномалии – отдельный вопрос, который требует независимой верификации и дальнейших наблюдений. Я не делаю выводов, которых нет в данных.
– Но неужели вы сами не…
– Следующий вопрос.
Зал был плохо освещён, как все конференц-залы – флуоресцентный свет, слишком белый, бьющий сверху. Запах был стандартным для таких мероприятий: дешёвый кофе из термосов у задней стены, чужой одеколон и дезодорант в концентрации, которая бывает только там, где собралось много незнакомых людей, одновременно взволнованных и пытающихся это скрыть. Камеры щёлкали. Кто-то в третьем ряду непрерывно печатал на планшете – Дюбуа видела движение его рук, но не экран.
– Профессор Дюбуа, – поднялась женщина из первого ряда с логотипом крупного американского агентства на бейдже. – Вы говорите, что не делаете выводов. Но ваши коллеги в частных комментариях…
– Мои коллеги могут говорить, что считают нужным. Я говорю о том, что есть в данных.
– В данных есть структура, которая не может быть случайной.
– Верно.