К вечеру десятого апреля список объяснений сократился до двух: либо аномалия настоящая, либо в его алгоритме была ошибка, которую он не нашёл. Второе было статистически более вероятным. Он продолжал искать ошибку.
Ему было сорок четыре года. Он работал в этом здании девять лет, приходил в восемь, уходил когда заканчивал, в среднем в восемь-девять вечера. У него был кабинет на третьем этаже – угловой, с видом на парковку и кусок неба между двумя административными корпусами. Он заваривал кофе в термокружку, которую купил на вокзале в Бонне шесть лет назад и которая давно потеряла надпись на боку, оставив только призрак буквы. Он знал по именам двадцать три сотрудника из ста восемнадцати, работавших в здании, и примерно столько же знали его имя – остальные знали его как «физика с третьего, который пишет свои алгоритмы».
Это устраивало обе стороны.
Данные он не обсуждал ни с кем. Это было не научной предосторожностью – он обсуждал рабочие гипотезы в промежуточном состоянии достаточно легко, когда видел в этом смысл. Здесь смысла не было, потому что у него не было ещё ни гипотезы, ни языка для неё. Было только нечто в данных, которое не укладывалось в модель, и он ещё не понял, что это значит. Говорить о вещах, которые ты не понимаешь, было потерей времени для всех участников.
Ирина позвонила одиннадцатого вечером.
– Ты ел? – спросила она.
– Да.
– Что?
Он посмотрел на пустой стол рядом с терминалом. Там был стакан с остатками кофе, сухое печенье в пакете – он купил его в вендинговом автомате на первом этаже, когда выходил за водой, и съел примерно половину, не заметив.
– Что-то в автомате.
– Коля.
– Ирина.
Эта интонация у неё – он знал её семь лет – означала не упрёк и не тревогу. Она означала фиксацию: она слышит, что что-то происходит, и выбирает не спрашивать напрямую, потому что если он хотел бы сказать, он бы сказал. Это был их молчаливый договор, заключённый не словами, а через достаточное количество разговоров, из которых оба поняли, как они устроены. Она была математиком, и у неё был хорошо откалиброванный инстинкт на то, когда давление даёт результат, а когда только создаёт сопротивление. С ним давление не давало результата. Она давно это знала.
– Илья просил передать, что хочет на выходных играть в парке, – сказала она. – Если ты приедешь.
– Я приеду.
– В пятницу?
– В пятницу.
– Хорошо. – Пауза. – Пётр заболел. Не серьёзно, просто горло. Сейчас спит.
– Понял.
– Спокойной ночи, Коля.
– Спокойной ночи.
Он положил телефон и вернулся к данным. Илья хотел в парк. Петру было восемь, и у него болело горло, и Ирина сидела с ним одна, потому что Заславский был в Хановере, и это был факт, который он зафиксировал и на который у него не было слов, потому что слова предполагали бы, что он знает, как это исправить. Он не знал. Он знал только, что в данных ЛИГО-III есть что-то, чего там не должно быть, и пока он не понял, что именно, – он не мог делать ничего другого.
Это было не оправдание. Это было описание.
На следующий день, двенадцатого апреля, он попробовал последнее из очевидных объяснений:
Список объяснений закончился.
Это был не момент торжества. Это был момент, когда человек, который искал ошибку в данных, понял, что данные, возможно, правильные, – и это было значительно хуже, чем ошибка, потому что ошибку можно было исправить. Правильные данные нужно было понимать.
Он сделал кофе – уже четвёртую кружку за день, кофемашина в углу кабинета была единственной бытовой техникой, в которую он вкладывал сознательные усилия, – и сел думать. Не за терминалом. На диване у окна, который стоял здесь с тех времён, когда кабинет использовался кем-то другим, и который он никогда не выбрасывал, потому что иногда нужно было думать не с прямой спиной.
Итак. Когерентный сигнал. Фаза соответствует направлению в сторону системы Глизе – это грубо, с точностью до пятнадцати градусов дуги, потому что три плеча ЛИГО давали треугольник с ограниченной угловой разрешающей способностью. Частота ниже стандартного диапазона. Амплитуда – на три порядка меньше, чем у слабейшего из когда-либо детектированных GW-событий. Паттерн повторяется – с периодом, который он пока не определил точно, но который выглядел как несколько недель.