И Мэри поняла: это не просто история о родстве.
Она снова девочка.
Луна прячется за тучами, но свет всё равно льётся изнутри, из неё самой. Ночь – живая, с дыханием леса и колючими шорохами.
Мэри сидит на полу, в старом доме. В руке – ленточка. Алый шёлк, мягкий и влажный от ладони.
Рядом – девочка. Очень похожая на Мэри, ее сестра, как тень, дыхание рядом. Это Эллана.
И старая женщина. Та, чьё лицо расплывается, как в воде, которая шепчет:
– Одна будет чувствовать. Другая – помнить. Иначе нельзя.
– Я не хочу без неё! – кричит Мэри. Детский голос срывается на плач.
Старуха наклоняется. Её глаза – как глубокие озера. Без цвета. Без конца.
– Это не ты решаешь, дитя. Вы обе – дары, расплата…
Внезапно – боль. Резкая. Как укол иглы. Что-то прожигает ладонь. Мэри вскрикивает. На коже – пульсирует знак. Полукруг. Точка.
Эллана не плачет. Только смотрит.
– Если когда-нибудь ты вспомнишь – всё начнётся вновь, – шепчет она. – Ты придёшь ко мне. Или за мной.
Вокруг них густой туман. Воздух стал вязким и плотным. И вдруг резкая вспышка…
И Мэри осталась одна.
И всё забыто.
Память уходит так же внезапно, как пришла. Мэри открыла глаза. В комнате темно. На ладони всё ещё горит знак. А в груди – стук. Не её. Чужой. Древний.
Слияние
Сестры сидели у камина. В чашках зеленый чай, но пить его почему-то не хочется. В воздухе повисла пауза, как тонкий лёд над глубиной впадиной.
– Ты всё вспомнила? – спрашивает Эллана.
– Нет, не всё, – отвечает Мэри. – Только ощущения. Страх. Тепло твоих рук. И еще голос.
– Я знаю, чей это голос, – кивает Эллана. – это голос Мириадны.
– Мириадны?
– Той, что стоит между. Между жизнью и смертью. Между началом и концом. Она – последняя хранительница врат. И первая, кто заплатит, если они откроются.
Мэри затаила дыхание.
– Она еще жива?
Эллана грустно смотрит на танцующее пламя.
– Только во времени. Она возвращается, когда приходим мы.
В дверь постучали.
Звук не громкий. Но ритмичный. Как зов. Как ключ в замке.