Одден закивал, когда Хэвард крепко сжал его плечо.
– Спасибо, что рассказал.
– Как твои руки? – поинтересовался Хэвард.
– Все хорошо. – Одден невольно поддернул рукава. – Все раны уже затянулись. Да и тренировки не прошли даром.
Хэвард по-отцовски потрепал Оддена по волосам.
– И угораздило же тебя обвариться прям перед вступлением в Братство, – он усмехнулся. – Если бы не видел тебя на площадке, подумал бы, что ты тот еще ротозей. И чего ты вообще полез к этому котелку?
– Хотел помочь Эссиде, – Одден повел плечами, чувствуя, как краснеют его щеки. – Не пристало в ее возрасте такие тяжести поднимать…
– Ладно. – Хэвард вздохнул и встал со скамьи. – Мне уже пора. Нужно успеть до рассвета отправить в столицу отчет. А то потом будет не до того… Уже после полудня мы выдвигаемся в путь. Надеюсь, все пройдет хорошо, и ты отправишься с нами…
Одден тоже поднялся, желая проводить дядю.
– Сынок, – тихо обратился к нему Хэвард, прежде чем выйти за дверь. – Прошу тебя, не проиграй.
Когда шаги дяди стихли, Одден направился в молебную комнату. Она представляла собой крохотное помещение в правом углу кельи. В молебной не было ничего, кроме витражного окна в виде солнца с заключенным в него оком на раскрытой длани и алтаря, выложенного прямо в стене. Опустившись на колени, Одден обратил взор к лику Всевышнего, отчеканенному на пласте черного металла.
– Отец наш, Всевышний, – склонив голову, зашептал он. – Да осветит сердце твое наш путь, да оградит величие твое нас от духа тьмы. Да повержено дланью твоей будет всякое зло, да рассеется мрак во свете сияния твоего…
***
Затворив за собой тяжелые, оббитые железом врата, Одден окинул взглядом тренировочную площадку. Высокий частокол ограждал огромный квадрат ровной вытоптанной земли. На одной из сторон высились сложенные из бруса трибуны, которые пока еще пустовали. Он пришел первым.
Присев на край одной из скамей, Одден вскинул голову. Утро выдалось пасмурным. Серые облака затянули высокое небо, не пуская солнечные лучи к земле. Порыв ветра подхватил его длинные волосы, затянутые в хвост. Шелковые ленты плотнее прижались к лицу и шее.
Когда врата протяжно заскрипели, Одден поднялся. Рука его невольно легла на рукоять меча – подарок Виддара на пятнадцатилетие. Мысли о брате придали сил.
Один за одним, на тренировочную площадку ступали Старшие. Их облачение мало чем отличалось от того, что обычно носили Божьи Братья. Почетное звание выдавало лишь лучистое солнце, вышитое золотом на белом плаще. Последним на площадке появился Хэвард.
Старшие построились в две шеренги напротив трибун и замерли. Оддену стало не по себе, когда взгляды тридцати пар глаз, подведенных черный тушью, обратились к нему.
– Да пребудет с нами Всевышний! – громко заговорил Хэвард.
– Да осветит сердце его наш путь! – вторили ему три десятка голосов.
– Всем известна причина, по которой мы здесь, – холодно отчеканил дядя, обведя взглядом своих людей. – Поэтому не вижу смысла в лишних разговорах.
После этих слов Хэвард повернулся к Оддену и коротким жестом приказал подойти ближе.
– Назови свое имя, Божий Брат, – потребовал он, окинув Оддена бесстрастным взглядом.
– Йонне Фейман.
После того как Одден принял решение скрыть свое происхождение, необходимость в новом имени возникла сама собой. Фамилию он решил позаимствовать у Эссиды, а вот имя… Когда его племянник только появился на свет, Мирра нарекла его Йонне. Но мальчику не суждено было пронести это имя через года: Эллайде настоял, чтобы внука назвали в честь его собственного деда. Алладаром.
Хэвард кивнул и перевел взгляд на Старших.
– Дечебал Даскалу, шаг вперед. Остальные – вольно.
Старшие толпой двинулись к трибунам, но Одден смотрел не на них. Взгляд его был прикован к одному единственному человеку. К тому, с кем ему предстояло сойтись в бою.
Дечебал Даскалу был высок, крепко сложен. Широкая грудь, мускулистые плечи, идеально ровная спина: все это делало его похожим на несокрушимую скалу. Широкая линия челюсти и острые скулы выделялись даже под шелковыми бинтами. Две глубокие морщины пролегли меж густыми бровями. Черные глаза, холодные и жестокие, смотрели с презрением и, казалось, не знали ни пощады, ни жалости.