Изгнание свершилось.
Меридиан перестал существовать для своего мира.
А где-то далеко, в зале Совета, магистр Вейра, почувствовав внезапный, резкий всплеск чуждой магии и его мгновенное затухание, позволила себе тонкую, удовлетворённую улыбку. Одной проблемой меньше. Пусть и не так, как планировалось изначально. Теперь можно было сосредоточиться на реальных врагах. Или на тех, кого можно было так назвать.
Но она, как и все, ошиблась. Меридиан не умер. Его не стало здесь.
Его стало там.
В белизне.
Сначала был только шум. Гул, превратившийся в стук. Стук в висках. Стук сердца. Бум. Бум. Бум. Медленный, тяжёлый, как будто сердце билось не в груди, а где-то снаружи, в самой этой белизне.
Затем вернулось ощущение. Не тела – давления. Со всех сторон. Мягкого, упругого, тёплого и влажного. Он лежал на чём-то, что не было ни полом, ни землёй. Он был обёрнут, как в кокон, погребён заживо в чреве чего-то огромного и бессознательного.
Он попытался пошевелиться. Его конечности с трудом подчинялись, будто плыли в густом мёде. Он замахал руками, пытаясь разорвать пелену. Материя поддавалась, пружинила, но не рвалась. Она впускала его руки на пядь, а затем смыкалась вновь, ласково и неотвратимо.
Паника, острая и животная, сжала его горло. Он закричал. И наконец услышал себя – приглушённый, будто из-под толстого слоя ваты, собственный голос, полный чистого, незнакомого ужаса.
Где я? АРИСА!
Слепо, отчаянно, он пополз. На ощупь. Всё вокруг было одинаковым: мягкое, тёплое, безликое, бесконечное. Он полз, задыхаясь в этой упругой белизне, пока пальцы не наткнулись на что-то твёрдое и гладкое.
Кость. Длинная, тонкая, явно нечеловеческая, со странными суставными головками. Он отдернул руку, будто обжёгся. Пополз в другую сторону. Ещё кость. И ещё. Целый каркас какого-то существа, полупоглощённый той же белой субстанцией, будто это место медленно переваривало его.
Я в утробе какого-то существа. Или в его желудке.
Мысль была настолько чудовищной, что на мгновение парализовала. Потом инстинкт выживания, глухой и слепой, заставил его двигаться дальше. Он не знал, сколько полз – минуты, часы, дни? – пока белизна не стала редеть. Она расступилась перед ним, как завеса, неохотно, с влажным чмокающим звуком, и он выкатился на твёрдую, холодную и шершавую поверхность.
Камень.
Он лежал, раскинувшись, глохая воздух, который был холодным, влажным и пах пылью, плесенью, озоном после бури и чем-то ещё – сладковатым и гнилостным. Он был в пещере. Стены её уходили вверх, теряясь в клубящемся тумане, который свисал с потолка, как гигантские мохнатые лёгкие, мерно пульсируя. Света не было. Но была свежесть – тусклая, серая, вечная, как предрассветные сумерки в мире, где рассвета не бывает.
Он попытался встать. Ноги подкосились. Он упал, ударившись коленом о камень. Боль была острой, реальной, ясной. Это было… хорошо. Это означало, что у него ещё есть тело. Что он ещё здесь, в каком-то «здесь».
И тут он услышал шаги.
Медленные, тяжёлые, скребущие по камню, будто что-то волокли. Он поднял голову, вытирая кровь с разбитого колена.
У стены пещеры, на обломке скалы, стоял старик. Одетый в лохмотья когда-то богатой одежды – вышитый золотом камзол, теперь истлевший и покрытый плесенью. Его лицо было покрыто морщинами, глубокими, как ущелья, а седые, спутанные волосы падали на плечи. Но его глаза… они были ясными. Спокойными. И невероятно, бездонно усталыми, как у человека, который видел слишком много циклов мира.
Старик смотрел на него, не двигаясь. Потом его губы, потрескавшиеся и бледные, разомкнулись.
– Выбрался из Плоти, – сказал он. Голос был низким, бархатным, и звучал так, будто не использовался веками, скрипел на первых словах. – Редко кто выходит целым. Поздравляю. Или соболезную. Ещё не решил.
Меридиан попытался что-то сказать, спросить, закричать, но из его горла вырвался лишь хрип, клокочущий звук.
– Не торопись, – сказал старик, и в его усталом взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость, но усталую, выдохшуюся. – Голос вернётся. Как и чувства. Все, кроме, пожалуй, чувства направления. Его здесь ни у кого нет.