Голос проводницы из колонок звучал так, будто её душили подушкой, и она из последних сил пыталась предупредить мир о чем-то ужасном.
Вася с щелчком захлопнула крышку ноутбука. Индикатор включения на крышке погас, и последнее окно в цивилизацию закрылось. Она подхватила легкую кожаную сумку (никаких чемоданов, никаких лишних вещей, она здесь не задержится ни на минуту дольше необходимого) и встала. Поправила пиджак, проверила, на месте ли смартфон во внутреннем кармане.
Она вышла в коридор. Вагон был пуст. Казалось, она была единственным пассажиром, рискнувшим ехать в этом направлении. Проводница, полная женщина с усталым лицом, стояла у открытой двери тамбура и смотрела в темноту с выражением обреченности.
Вася шагнула на перрон.
Тумановец встретил её плохой погодой.
Это был не тот бодрый, деловой московский ливень, который моет улицы и загоняет хипстеров в кофейни. Это была мелкая, липкая, вездесущая морось. Она не падала с неба, она висела в воздухе, как аэрозоль, как взвесь. Она мгновенно оседала на лице, на очках, на дорогой шерсти костюма, превращая все в мокрую, жалкую пародию на самих себя. Воздух пах мокрым углем, прелой листвой и чем-то сладковатым, гнилостным – то ли болотом, то ли застоявшейся водой в цветочном вазе.
Перрон представлял собой полосу потрескавшегося асфальта, из разломов которого пробивалась трава неестественно яркого, изумрудного цвета. Вокзал – приземистое здание сталинской постройки с колоннами – был выкрашен в грязно-бордовый цвет со светлыми полосками пародии на архитектурные вставки белого цвета, от общего вида рябило в глазах. Окна вокзала были темны, словно глаза слепца. Ни вывесок, ни рекламы такси, ни ларьков с шаурмой.
Пустота. И поздний вечер.
Вася поежилась. Холод пробирался под тонкую ткань блузки, касаясь кожи липкими пальцами. Она огляделась в поисках хоть какой-то жизни.
В дальнем конце перрона, под козырьком, стояли двое. Полицейские. Форма на них сидела мешковато, фуражки были сдвинуты на затылки. Обычные провинциальные ППСники, каких тысячи. Они курили, пряча огоньки сигарет в ладонях.
Но было в них что-то неправильное.
Вася прищурилась, протирая очки от водяной пыли.
Они стояли спиной к путям. Спиной к прибывшему поезду. Они не смотрели на пассажиров (которых, впрочем, и не было, кроме Васи). Они не смотрели на часы.
Они внимательно, напряженно, почти не мигая, смотрели в лес.
Лес начинался сразу за путями. Черная, плотная стена деревьев, смыкавшаяся над железной дорогой как свод тоннеля.
Один из полицейских положил руку на кобуру. Не небрежно, как это делают в кино, а нервно, судорожно. Его пальцы побелели, сжимая рукоять табельного пистолета. Второй что-то шепнул напарнику, не отрывая взгляда от кустов, которые едва заметно шевелились, хотя ветра не было.
«Что они там увидели?» – пронеслось в голове у Васи. Инстинкт самосохранения, дремавший под слоем корпоративной этики, вдруг взвыл сиреной. «Беги обратно в вагон. Закройся. Уезжай».
Но поезд, издав прощальный, жалобный гудок, дернулся и пополз дальше, унося с собой тепло, свет и надежду на возвращение в понятный мир. Последний вагон скрылся в тумане через несколько секунд, словно его стерли ластиком.
Василиса осталась одна. На пустом перроне, под моросящим дождем, в городе, который, казалось, был ей не рад.
Она крепче сжала ручку сумки, выпрямила спину – осанка всегда была её оружием – и зацокала каблуками по мокрому асфальту в сторону вокзала. Звук её шагов был слишком громким, слишком четким, чужеродным здесь.
Полицейские даже не обернулись на звук. Они продолжали смотреть в лес, словно ждали атаки.
– Простите! – громко сказала Вася, подходя к ним. Голос её, привыкший командовать ассистентами, здесь прозвучал тонко и неуверенно. – Где здесь выход в город? И где можно найти такси?
Старший из полицейских, грузный мужчина с усами, похожими на щетку для обуви, медленно повернул голову. Его глаза были расширены, зрачки – как черные блюдца. Он посмотрел на Васю так, словно увидел привидение.
– В город? – переспросил он хрипло. – А вы, гражданочка, уверены, что вам туда надо?