– У меня там дела, – отрезала Вася, возвращая себе самообладание. – Наследство.
Молодой напарник, рыжий и прыщавенький худой парень махнул рукой в сторону одиноко стоящей «Волги» с шашечками, обернулся к старшему коллеге, и они потеряли к девушке интерес, продолжая молча гипнотизировать лес.
Девушка пошла к автомобилю местного бомбилы, таксист тоже показался девушке странным. Хоть и выглядел он как обычный деревенский мужичок неопределенного возраста в кепке-аэродроме и кожаной куртке, которая видела еще перестройку.
– Вам куда?
– Ведьмин тупик, 13.
Улыбка таксиста сползла внезапно, как плохо приклеенные обои. Он отступил на шаг.
– К Воронихе? Не, я туда не поеду. Там колеса спускает. И вообще… место нехорошее.
– Я заплачу тройной тариф, – Вася достала из кошелька две крупные купюры.
Жадность боролась со страхом ровно три секунды. Жадность победила нокаутом.
– Садитесь, – буркнул он. – Но к воротам не подъеду. Высажу на повороте.
«Волга» пахла бензином и дешевым освежителем «Елочка», который не справлялся с запахом страха самого водителя. Ехали молча. Город за окном выглядел как декорация к фильму про тоску и безысходность. Панельные пятиэтажки с темными окнами, большие серые многоуровневые офисные и торговые сетевые магазины в центре, чередовались с частным сектором, где дома врастали в землю по самые наличники на окнах.
Вася заметила странность: на многих домах, прямо над дверями, висели пучки сухой травы или подковы. А на перекрестке она увидела, как старушка выливает ведро молока в канализационный люк.
– Странные у вас традиции, – заметила Вася.
– Жить захочешь – и не так раскорячишься, – философски заметил водитель, глядя строго вперед. – У нас, знаете ли, ЖКХ работает плохо, а вот Подполье – хорошо.
– Какое подполье? Партизаны?
– Ага. Партизаны. С хвостами и рогами, – он нервно хохотнул. – Приехали. Дальше сами.
Едва она захлопнула дверь, машина рванула с места с такой прытью, будто за ней гналась стая волков. Из-под колес брызнул гравий, и через секунду красные габаритные огни растворились в сгущающихся сумерках, оставив после себя лишь запах дешевого бензина и тревоги.
Прямо перед ней, в конце разбитой колеи, стоял знак «Тупик», ржавый и изъеденный оспой времени, он был перечеркнут размашистым, кровавым росчерком – чей-то отчаянный жест, то ли предостережение, то ли констатация факта.
Василиса осталась одна.
Тишина здесь была не просто отсутствием звука. Она была плотной, осязаемой субстанцией, которая давила на барабанные перепонки, заставляя слышать гул крови в собственных висках. Воздух, густой и влажный, пах чем-то, незнакомым и тревожным – то ли болотной водой, то ли озоном перед грозой. Девушка стояла, городская до мозга костей, в своем безупречно скроенном брючном костюме цвета слоновой кости, сжимая в руке ремешок дорогой сумки, и чувствовала себя инородным, нелепым элементом в этом первобытном пейзаже.
Перед ней стоял Дом.
Вопреки ее худшим опасениям, это была не покосившаяся развалюха, готовая рассыпаться от порыва ветра. Нет. Это был сруб. Могучий, исполинский, сложенный из бревен. Дерево потемнело от десятилетий, дождей и снегов, приобретя цвет горького шоколада, и казалось, что оно не мертво, а лишь спит тревожным сном. Дом дышал. Он был живым существом, вросшим в землю, как древний дуб. Его окна, узкие и длинные, без наличников, походили на прищуренные глаза старого хищника, что с ленивым подозрением разглядывал незваную гостью. Крыша, покрытая выцветшей, но удивительно целой черепицей, нависала над крыльцом, как насупленные, заросшие мхом брови. Весь его вид говорил не о ветхости, а о дремлющей, непоколебимой силе.
На массивной, окованной железом дубовой двери, которая казалась входом не в дом, а в цитадель, висела потускневшая латунная табличка. Василиса, сделав несколько неуверенных шагов по заросшей тропинке, подошла ближе. Влажной салфеткой, предназначенной для снятия макияжа, она протерла патину и зеленую медь. Буквы, выведенные с дореволюционной обстоятельностью, проступили на свет.