– Отсутствуют. Поза тела естественная. Руки вытянуты вдоль туловища. Мимика лица не искажена.
– Как могло так случиться, мистер Вуд, что удар нанесли сзади, а труп лежал на спине?
Фельдшер снял очки, положил их на стол и двумя пальцами потёр переносицу. Его расфокусированный взгляд блуждал по комнате.
– Видимо, кто-то его уложил, – тихо обронил фельдшер.
Инспектор кивнул.
– Могу я увидеть тело?
– Да, конечно.
– И ещё, мистер Вуд. Кто в лечебнице – и прежде всего из четвёртой палаты – мог убить полковника?
Фельдшер вернул очки на место и посмотрел на Лестрейда. Глаза за стёклами стали большими, взгляд настороженным.
– Из четвёртой? Здесь и думать нечего… любой. – Он глубоко вздохнул. – И никто.
2 февраля 1903 года. Ближе к обеду
Морг находился в стороне от основных корпусов, в отдельном, обложенном красным кирпичом флигеле, напоминавшем склад садового инвентаря. Фельдшер Вуд провёл Лестрейда по узкой, уже протоптанной дорожке. Снег громко хрустел под ногами, а чёрные вороны сопровождали их, лениво перелетая с дерева на дерево.
Остановившись у тяжёлой, обитой листовым железом двери, Вуд долго провозился с ключом – замок замёрз и заедал. Наконец механизм лязгнул, и фельдшер с трудом оттянул недовольно заскрипевшую дверь.
Внутри стоял холод, ещё более злой и пронизывающий, чем на улице, пропитанный резким химическим запахом формалина и прогоревшего угольного шлака.
Фельдшер чиркнул спичкой, приподнял стекло, зажёг керосиновую лампу, подвешенную к вбитому в низкий потолок крюку, и отпустил её. Жёлтый круг света закачался, выхватывая контуры фигуры, накрытой брезентом. Лестрейд снял перчатки, убрал их в боковой карман пальто и откинул покрывало.
Лицо умершего Джеральда Картера было спокойным и жёлтым, будто вылепленным из церковного воска. Глаза закрыты, губы плотно сжаты. Подбородок подвязан поясом от халата и закреплён на затылке.
– К чему это? – спросил инспектор, кивнув в сторону нелепого банта на голове покойника.
– Чтобы поддерживать челюсть. Погодите, инспектор, – фельдшер обхватил голову покойника руками и с силой повернул затылком к Лестрейду. – Вам видно?
Инспектор кивнул:
– Удар сильный, быстрый и точный, – констатировал он.
Лестрейд приподнял правую руку полковника: ногти коротко острижены: чистые, без заусенцев и ссадин. Костяшки пальцев и локти не сбиты. Лестрейд обошёл стол и осмотрел левую руку. Синяков и пятен нет. Не защищался, ни за кого и ни за что не хватался.
Инспектор натянул брезент обратно, закрывая покойника. Надел перчатки, вышел из морга и раздражённо толкнул тяжёлую дверь плечом. С короткого козырька над входом ему за шиворот просыпался свежевыпавший снег.
2 февраля 1903 года. После полудня
Эконома звали Натан Дьюри. Стройный, сухощавый мужчина с манерами провинциального дьякона, одетый в добротный, старомодный жилет, опоясанный тяжелой часовой цепочкой. Строго обставленный кабинет: дубовый стол с аккуратно разложенными ведомостями, чернильница, ручка со стальным пером; шкаф, заполненный папками и бухгалтерскими ведомостями. Напротив стола на полу у окна стояли часы в потемневшем от времени деревянном корпусе со стеклом посередине, монотонно размахивая внутри поблекшим латунным маятником.
Эконом встал, встречая входящего Лестрейда. Жестом пригласив инспектора садиться, Дьюри остался на ногах.
– Я не врач, – сразу обозначил свою ответственность эконом, – моя епархия: распорядок, снабжение углём и провизией, содержание зданий. За медицинский персонал и лечение я никоим образом не отвечаю и в процесс не вмешиваюсь. Надеюсь, вы меня понимаете, инспектор?
– Разумеется, – кивнул Лестрейд. – За этим я к вам и пришёл. Кто, где находился в ночь смерти полковника Картера. Как обстоят дела с замками, ключами и запорами, в общем, с доступом.
Дьюри кивнул и дёрнул за цепочку, словно проверяя на месте ли часы.
– Понимаю, сэр. Четвёртая… Пять обитателей. Доступ в палату – через общий коридор, дверь не запирается ни снаружи, ни изнутри.
– Почему?