– Наши пациенты – не заключённые. А обитатели четвёртой палаты – люди заслуженные, мы здесь все относимся к ним с уважением.
– Вы хотите сказать, что за четвёртой следят менее строго?
– Здесь вообще никто ни за кем не следит. Передовая методика, сэр… Доктор Хэдли верит в исцеление словами и трудом, а наши пациенты всё норовят его обмануть, скрывая своё безумие за вежливостью и исполнительностью. А, если говорить о четвёртой, то лично я сомневаюсь в капитане Мортоне. Третьего дня он забрался под кровать и выкрикивал оттуда команды… Еле уговорили его оттуда выбраться.
– Простите, что перебил, мистер Дьюри, но давайте вернёмся к смерти полковника Картера. Кто был на смене в ночь с тридцать первого января на первое февраля?
– Сиделка Дженнингс и фельдшер Вуд заступили в девять вечера. Утром их сменила сестра Симпсон, она и обнаружила мёртвого полковника.
– У кого есть ключи от закрываемых помещений?
– У главного врача Хэдли, у меня и у заведующего аптекой. Повторяю: все палаты – без внутренних замков. Запираются только кладовые, сейфы с лекарствами, ворота, наружные калитки…
– Кто из персонала мог заходить в палату номер четыре?
– Да, кто угодно… Обслуживающий персонал находится в лечебном корпусе практически постоянно. Некоторые здесь же и живут, только местные на ночь уходят домой.
– И последнее, мистер Дьюри, кто, по-вашему, мог убить полковника Картера?
Эконом отвёл взгляд в сторону и задумчиво произнёс:
– Душевнобольные люди, сэр… Что с них взять? Но, если бы это были скачки… мой безусловный фаворит – сержант Йейтс.
– Почему именно он?
– Тихий. Тёмная лошадка, сэр… На такого сразу и не подумаешь.
Словно в подтверждение сказанного, часы натужно, с хрипом ударили один раз. Четверть второго.
2 февраля 1903 года. Ближе к вечеру
Инспектор Лестрейд весь день допрашивал персонал.
Горничная с красными от холодной воды руками постоянно шмыгала носом и глупо хлопала глазами.
Старый садовник, все эти дни с непостижимым упорством обрезавший ветки заснеженных лип, оказался глуховат и абсолютно безразличен к судьбам пациентов клиники.
Обе поварихи, слишком занятые обсуждением, с кого именно следует вычесть деньги за подгоревшее вчера рагу, и бестолковый кухонный мальчишка твердили одно: их дело питание и порядок на кухне, им запрещено болтаться по коридорам больницы.
Сиделка миссис Дженнингс, женщина грузная и медлительная, подтвердила слова сестры Симпсон, но добавить ничего не смогла.
Ночной сторож, то и дело вытирая слезящимися глаза, клялся, что не спал и никого, кроме фельдшера Вуда, выходящего покурить, не видел.
Озябший и злой, инспектор направился в кабинет главного врача. Требовательно постучав, Лестрейд сразу же вошёл и направился к камину, где приветливо гудел огонь. Он протянул руки к каминной решётке, жадно грея озябшие ладони.
– Ну вот, доктор, – сказал он, глядя на танцующие языки пламени. – Пришла и ваша очередь. Расскажите, что видели вы. Попрошу излагать в деталях и с самого начала.
Хэдли аккуратно выровнял стопку бумаг и медленно поднялся из-за стола.
– Первого февраля с раннего утра я находился в этом кабинете. Январь закончился, нужно было сдавать отчёты… Я проверял сводные ведомости и… пил кофе. Около семи дверь распахнулась без стука: на пороге стояла сиделка Дженнингс. Лицо белее мела, губы трясутся. Она сказала… – Доктор сделал паузу, вспоминая. – «Полковник Картер… Он умер, сэр».
– Я немедленно последовал за ней. Миссис Дженнингс осталась в коридоре, а в палату следом за мной вошла медсестра Симпсон. В комнате было тихо. Пациенты еще спали… или притворялись, что спят. Я прошёл за ширму…
Крови на подушке было мало. Я взял Картера за руку и, не нащупав пульс, убедился, что полковник мёртв, а по температуре руки – давно мёртв. Открыл штору, чтобы стало светлее, и приказал мисс Симпсон вместе с миссис Дженнингс разбудить остальных и вывести из палаты.
Лестрейд развернулся и, сложив руки на груди, спросил:
– А если бы я вас, доктор, допрашивал как подозреваемого, что бы вы мне сказали?