– Название… Что-то я не пойму вас, мистер Теннант. Полковник занимался в Южной Африке географический исследованиями?
– Картер по поручению генерала Китченера занимался организацией концентрационных лагерей, но не для буров, а для их семей… От тифа, болезней и голода в них погибли десятки тысяч людей. А я был… в одном из них, – голос Теннанта дрогнул. – И видел, похожих на обтянутые кожей скелеты стариков, детей, с раздутыми от голода, животами; исхудавших женщин, закутанных в грязное, кишащее вшами тряпьё.
Вы не спросили, почему я не упомянул среди пленных мужчин. Потому что их отправляли в другие лагеря, в Индию и на Цейлон.
– Благодарю вас, мистер Теннант.
Священник передал принесённую записную книжку. Лестрейд открыл. На первой странице аккуратным, бухгалтерским почерком было написано:
Инспектор вопросительно посмотрел на священника:
–Это записи Картера?
Тот молча кивнул, открыл Священное Писание на заложенной странице и прочитал: «Вот дела, которые вы должны делать: говорите истину друг другу; по истине судите у ворот ваших».3 Перекрестился и вышел.
Лестрейд проводил пастора взглядом и прошёл к крайнему книжному шкафу. Где-то здесь ему раньше попадалась на глаза Библия. Инспектор долго листал, пока не нашёл вторую, последнюю и первую фразы, процитированные Теннантом. Именно в такой последовательности они оказались в Библии.
Лестрейд прошёл ближе к свету и, встав у окна, вслух прочитал: «Вот дела, которые вы должны делать: говорите истину друг другу; по истине и миролюбно судите у ворот ваших.»
Читая слова пророка Захарии, пастор опустил слово: «миролюбно».
3 февраля 1903 года. Полдень
Столярная мастерская располагалась в цокольном этаже лечебного корпуса: место, где человеческое безумие усмирялось монотонным трудом. Густой запах разогретой древесной смолы здесь смешивался с хвойным ароматом сосновых опилок, создавая обманчивое предпраздничное настроение.
Инспектор Лестрейд спустился по крутой лестнице и остановился в проёме открытой двери. Полуподвальные окна, занесённые снегом, пропускали в помещение тусклый, мертвенно-голубой свет.
Сержант Йейтс сидел на низком табурете у верстака.
Приземистый, широкоплечий, с крепкой шеей и руками, подходящими для грубой работы плотника. Высоко закатанные рукава простой фланелевой рубахи обнажали грубые наколки, выцарапанные ножом и густо присыпанные чёрным порохом.
На правом предплечье сверху-вниз читалось «Мафекинг», под ним – «1899-1900». На левом красовался довольно большой крест с расплывшейся датой «1902». Татуировки были словно шрамы памяти, проступившие после войны на руках сержанта.
Йейтс методично полировал деревянный шар размером со средний череп, превращая его в идеально гладкий. Размеренный шорох наждачной бумаги напоминал хриплое дыхание невидимого зверя.
– Сержант Йейтс? – негромко уточнил Лестрейд.
Рука замерла, но головы он не поднял.
– Здесь нет сержантов, сэр, – голос Йейтса был низким и хриплым, как бывает после долгого молчания. – У меня есть номер истории болезни, а в ней фамилия, которую вспомнят, когда я попаду во флигель, где вы были вчера.
– Я хочу поговорить о том, что случилось с полковником Картером.
– А что с ним могло случиться, если он вчера умер, – сказал сержант без вопросительной интонации.
Он поднёс деревянный шар к глазам, дунул на него и только после посмотрел на инспектора. Во внимательном взгляде прищуренных глаз не было ни тени безумия.
– Я люблю тишину. В ней хорошо слышны крики других, – загадочно произнёс Йейтс и катнул шар по верстаку в сторону таких же. Как при удачном бильярдном ударе шары столкнулись с сухим, костяным перестуком. Йейтс неожиданно вздрогнул и выставил шары в безупречную линию, на равном расстоянии друг от друга.