— Ладно. Комнату готовить надо. Какая свободная?
— Та, — Тим кивает в конец коридора. — Угловая. Где окна на восток.
— А, та. Давно пустует.
— С тех пор как... ну.
Снова пауза. Лайма разворачивается и идёт в ту самую комнату. Половицы скрипят под ногами — каждая по-своему, у каждой свой голос. Лайма знает их все. Шестая от лестницы — тонко поёт. Двенадцатая — ухает. Под восемнадцатой что-то рассохлось, она прогибается. За ней топают остальные. Вета быстро, Тим вразвалочку.
Дверь угловой комнаты заскрипела, когда Лайма толкнула её. Внутри темно — светокамень на потолке совсем потух. Воздух спёртый, пахнет пылью и ещё чем-то старым, наверное плесень. Девушка осторожно делает шаг внутрь, и пол под ногой отзывается глухим стуком. Вета заходит следом, начиная командовать с порога:
— Окна открой! Дышать нечем!
Тим лезет к окну, дёргает шпингалет. Тот заедает, Тим дёргает сильнее, матерится сквозь зубы. Наконец створка поддаётся, с визгом распахивается. Свет врывается в комнату — серый, утренний, но после темноты глаза режет.
Лайма оглядывается. Комната как комната. Узкая кровать у стены, панцирная сетка проржавела кое-где. Деревянный стол у окна, на столешнице круги от чашек — старые, въевшиеся. Шкаф в углу, дверца приоткрыта, внутри темно. На подоконнике горшок с засохшим цветком — одни палки торчат. Вета осматривается, руки в боки. Крылья за спиной подрагивают — недовольно, кажется.
— Реально бардак. Тим, тащи воду. Лайма, тряпки где?
— В подвале, наверное. — Лайма пожимает плечами.
— И чего стоишь? Иди!
Подвал пахнет сыростью и ещё чем-то минеральным — здесь раньше хранили кристаллы, и запах въелся в стены. Лайма спускается по скрипучей лестнице, держась за перила. Внизу темно, только тусклый свет из маленького окошка под потолком.
Тряпки лежат в углу, в старом ящике. Девушка нагибается, роется — берёт несколько, поновее. Рядом ведро ржавое стоит, тоже пригодится. На обратном пути задевает крылом какой-то ящик. Тот глухо стукается об пол. Когда она возвращается, Тим уже тащит воду. Два ведра — в руках болтаются, вода плещется через край, оставляя на полу мокрые следы.
— Лей сюда, — командует Вета, пододвигая таз ногой.
Тим выливает. Ведра гулко звякают. Лайма бросает тряпки в воду. Та моментально становится серой.
— Сначала пол, — Вета уже засучила рукава. — Потом окна. Тим, шкаф протри.
— А чего сразу я?
— А кто? Я, по-твоему, пол мыть должна и шкаф заодно?
Тим вздыхает, но лезет в шкаф. Оттуда пахнет нафталином и ещё чем-то кислым.
— Тут плесень, кажется, — парень морщит нос.
— Выкинь всё.
— Совсем?
— Да! Новое принесём!
Лайма опускает тряпку в воду, выжимает, становится на колени. Пол холодный, доски шершавые. Она водит тряпкой, и вода темнеет на глазах. Вета трёт окно. Стекло визжит под тряпкой. Тим выбрасывает из шкафа какие-то вещи, старые газеты, рассыпавшуюся труху. Работают молча. Только вода плещется да тряпки шлёпают об пол.
Через час комната блестит. Пол влажно поблёскивает, пахнет сыростью и мылом. Окна прозрачные — видно улицу, дорогу, деревья вдалеке. Кровать застелена свежим бельём — Вета сбегала к себе, принесла. Простыня белая, чуть выцветшая, но чистая. Одеяло тонкое, байковое, с вытертыми углами. Цветок выкинули — Вета собственноручно вытащила сухие стебли из горшка и выбросила в окно.
— Вазу бы сюда, — говорит Тим. — Для цветов.
— Каких цветов? — Вета закатывает глаза. — Ты ему букет собрался дарить?
— Я надеюсь, что будет девочка!
Вета отмахивается, но вазу ищет. Находит в коридоре, на тумбочке — пыльную, старую, с отбитым краем. Ставит на подоконник.