— Долго ещё? — не выдерживает Вета.
— Сколько надо, — отвечает Сана.
Тишина. Слышно, как за стеной капает вода из крана. Кап. Кап. Кап. Ист что-то замечает первым:
— Чувствуете?
Все поворачиваются к окну. Сана встает и идёт к двери, медленно, но твёрдо. Останавливается, обведя взглядом присутствующих.
— Идемте, встретим новенького…
Тупая, тягучая боль, под костью черепа пробудила сознание. Как будто там, внутри, кто-то сидит и давит пальцем в одно место — не сильно, но настойчиво. Глаза открылись сами. Потолок — серый, в разводах сырости, с темным пятном плесени в углу. Штукатурка свисает лохмотьями, того гляди рухнет. Вдох — и сразу кашель. Воздух тяжелый, пыльный, с привкусом старой известки. Им нельзя дышать, только глотать маленькими порциями.
Комната маленькая. Три шага в длину, два в ширину. Окно напротив — мутное, в паутине трещин. Свет сочится сквозь стекло серый, нерешительный, будто просит разрешения войти. На подоконнике пыль. Много пыли, толстым слоем, и в ней — дохлая муха, успевшая стать частью этого колорита.
Попытка встать не увенчалась успехом, ноги подкосились. Ватные, чужие, будто не ходили сто лет. Стена ловит ладонь — грязную, как и все остальное. Обои под пальцами шершавые, с выпуклыми цветочками. Когда-то розовыми, теперь серыми. В одном месте обои разодраны, из дыры торчит сухая дранка — тонкая, как спичка.
Заметил шкаф у стены. Старый, рассохшийся, без дверцы. Внутри пусто, только на дне тряпичный сверток в зеленой плесени, которая кажется, светится в полумраке. Рука тянется к лицу — и замирает. Пальцы нащупали на виске что-то твердое, корка? Запекшаяся кровь. Под коркой — боль, острая, когда надавливаешь.
Откуда? В голове пусто. Ни лиц, ни голосов, ни обрывков мыслей. Тишина — глухая, плотная, как вата. В груди поднимается тошнота от этой пустоты. Пол под ногами скрипит. Доски старые, гнилые — одна прогибается под весом, жалобно охает. В углу дыра, заткнутая тряпками. Оттуда тянет холодом и подвальной сыростью.
Глянул вниз на себя. Рубашка когда-то светлая, теперь серая от пыли. Темное пятно на боку — пальцы щупают ткань, сухая. Не кровь, просто грязь. Брюки засаленные на коленях, снизу бахрома — ходил долго, не подшивал.
Табурет в углу. Три ножки, четвертая валяется рядом. Кто-то пытался приделать — и бросил. Из стены торчит ржавый гвоздь, кривой, страшный. На нем висит полотенце — серое, старое, не поймешь, сколько лет оно там.
Решил глянуть в окно. Подоконник высоко — приходится тянуться, вжиматься лицом в холодное стекло. Улица узкая, мощенная круглым булыжником. Дома напротив — такие же старые, обшарпанные, с темными окнами. Ни души. Только собака у стены — тощая, грязная.
Пальцами вновь касаюсь виска. Где же я? И… кто я?
Ноги подкашиваются — тело сползает по стене на пол. Спина чувствует холод обоев, цветочки упираются в лопатки. Руки лежат на коленях — длинные пальцы, грязь под ногтями. На левом запястье шрам. Старый, белый, похожий на ожог. Глажу его большим пальцем — кожа гладкая, как у куклы.
Тишина давит на уши. Густая, плотная, в ней можно утонуть. Где-то за стеной скрип — то ли дверь, то ли шаги. Сколько я здесь пролежал? Кто притащил? Как выбраться, если даже имени своего не знаю?
Ответов нет. Только боль в виске и пустота внутри. И странное чувство — навязчивое, липкое — что надо куда-то идти. Прямо сейчас. Кто-то зовет — не слышно, но нутро чувствует.
Ноги поднимают тело сами. Шаг к двери, рука ложится на холодную ручку.
Коридор встретил запахом. Не резким, нет — старым, сложным, въевшимся в стены за многие годы. Пыль, сухая древесина, мышиный помет и еще что-то сладковато-приторное, похожее на прелые цветы. Шагнул — половица под ногой отозвалась длинным протяжным стоном, будто живое существо, которому наступили на больное место.
Стены уходили в обе стороны. Коридор длинный, полутемный — свет сочился только из окон в торцах, два бледных прямоугольника на противоположных концах. Обои здесь такие же, как в комнате — с цветочками, но в некоторых местах они отклеились и висят лохмотьями, обнажая голую штукатурку. На полу когда-то был паркет — теперь от него остались только островки возле стен, а в середине чернеют голые доски, стертые, с щелями, в которые можно провалиться ногой.