Комната оказалась большой, но неуютной. Высокий потолок с темными балками, на одной из которых висела связка сухих трав — я не знаю названий, просто пучки, пыльные, давно мертвые. Окно одно, но большое, в три створки, выходит во двор. Стекло мутное, в разводах, но света пропускает достаточно, чтобы разглядеть помещение. Посередине — стол. Огромный, дубовый, на толстых ногах-тумбах, резных, с какими-то зверями, стертыми временем до неясных очертаний. Столешница вся в следах — ножом резали, горячее ставили без подставки, чернила проливали. Темные круги, царапины, в одном месте глубокая выемка, будто топором рубили. И при этом стол чисто вытерт — влажной тряпкой, недавно.
Вокруг стола — стулья. Разные. Четыре штуки, ни одного парного. Один высокий, с прямой спинкой, похож на учительский. Другой низкий, с продавленным сиденьем, обитый когда-то бархатом — теперь от бархата остались только островки, и торчит серая набивка. Третий — обычный деревянный, на трех ножках, четвертая заменена обрубком доски, примотанным веревкой. Четвертый — табурет, грубо сколоченный из неструганых досок, явно самодельный.
У стены — печь. Старая, чугунная, на львиных лапах, с круглыми дверцами и мутным слюдяным окошком в духовке. От печи тянет теплом — слабым, но ощутимым. Рядом поленница — дрова колотые, разные, от березовых чурок до каких-то обломков ящиков. Над печью — полка с кастрюлей, эмалированная, синяя, с отбитыми краями. Чайник, закопченный до черноты. Сковорода чугунная, тяжелая, с длинной ручкой.
Пока разглядывал все вокруг, Лайма прошла к печи, открыла дверцу. Внутри горел огонь — небольшой, аккуратный, язык пламени лизал полено. Взяла с полки чайник, проверила — внутри плескалась вода.
— Присаживайся, — поставила чайник на конфорку. — Я согрею воду.
Выбор невелик, сел на тот самый стул с продавленным сиденьем. Подо мной что-то скрипнуло, но стул выдержал. Руки положил на стол — поверхность шершавая, с занозами, если провести ладонью против волокон.
На стене напротив — шкаф. Старый, рассохшийся, со стеклянными дверцами. Стекло мутное, в трещинах, за ним угадываются полки. Тарелки разные, не комплектом: несколько белых с голубой каемкой, одна глубокая с отбитым краем, пара мисок. Кружки — две фарфоровые, с золотым ободком, и одна жестяная, помятая. Стаканы — три штуки, все разной формы. В углу шкафа — стопка газет, пожелтевших, перевязанных бечевкой.
— А где же хлеб? — Лайма говорила будто сама с собой, открывая дверцы шкафа. — А, вот!
Хлебом это назвать было сложно, так крошки, завернутае в чистую тряпицу. Серый хлеб, с корочкой, присыпанной мукой. Положила на стол. Ввернулась к шкафу, порылась, вытащила нож — большой, с деревянной ручкой, лезвие сточено почти до половины.
— Можешь порезать? — положила нож рядом с хлебом.
— Угу, — кивнул.
Достала из шкафа две тарелки — белую с голубой каемкой и ту, глубокую, с отбитым краем. Поставила их на стол. Моя оказалась с отбитым краем — или мне так показалось? Я не понял, специально ли она дала мне битую или просто так вышло. Но тарелка была чистая, вытертая насухо.
— А масло то где? — спросила она снова у шкафа. — Было же вчера...
Нашла. В плошке, прикрытой блюдцем. Масло — маленький кусочек, грамм пятьдесят, на тарелке с отбитым краем стояла плошка с маслом. Лайма поставила и это на стол. Принесла воду. Кувшин — глиняный, темный, без ручки, с отбитым носиком. Поставила передо мной.
— Немного воды?
Взял кувшин. Тяжелый, прохладный. Края горлышка шершавые, неровные. Поднес к губам, запрокинул голову. Вода потекла в рот — холодная, с металлическим привкусом, пахнет погребом. Пил жадно, вода бежала по подбородку, капала на рубашку, но я не мог остановиться. Лайма молча смотрела. Оторвался только когда в кувшине осталось на донышке. Поставил, вытер рот рукой. Лайма кивнула одобрительно.
— Ешь, — пододвинула ко мне хлеб и масло.
Взял нож. Тяжелый, неудобный, лезвие тупое. Резать пришлось с усилием, хлеб поддавался неохотно, крошился. Отрезал ломоть — толстый, неровный, с одного края почти в два пальца, с другого — в полпальца. Лайма взяла нож из моих рук, отрезала себе тонкий ломтик, ровный, аккуратный, и вернула нож мне.