— Прости, давай лучше я порежу, — в голосе мелькнуло что-то похожее на усмешку.
Намазал хлеб маслом и впился зубами. Жевал жадно, быстро, почти не чувствуя вкуса — только тепло и сытость, которые растекались внутри. Лайма ела медленно. Откусывала маленькие кусочки, жевала долго, смотрела в окно. Крылья за ее спиной чуть подрагивали — от каждого глотка, от каждого движения челюсти.
В углу кухни что-то зашуршало. Я дернулся, Лайма даже бровью не повела.
— Мыши. Тут их много, со временем привыкнешь.
Прислушался. Шуршание повторилось — суетливое, быстрое, будто кто-то маленький перебирал лапками по бумаге. Где-то под полом, наверное. Или за шкафом.
— А Сана — это кто? — спросил я, доедая второй ломоть.
Лайма посмотрела на меня. Долго, внимательно, будто решала, стоит ли отвечать.
— Сана главная здесь. Она все расскажет, когда вернется.
— Когда?
— Скоро. К вечеру.
В кувшине осталось на донышке, вылил остатки себе в рот, запрокинув голову. Лайма смотрела в окно. За стеклом — серое небо, серые крыши соседних домов, дым из труб — жидкий, белесый, тянется ввысь и тает.
— Ты говорила, мы живем здесь, но кто — мы?
— Орден проклятых, — ответила Лайма просто. — Те, у кого есть крылья. Мы живем в этом доме.
— У меня их нет, — дернул плечом, показывая на спину. — И если не появятся выгоните?
— Не волнуйся, они будут, — посмотрела на меня снова. — Очень скоро, все новенькие приходят без крыльев.
Лайма встала. Собрала тарелки — мою с отбитым краем и свою с голубой каемкой. Отнесла в раковину. Раковина была каменная, серая, с одной колонкой — высокой, тонкой, с длинным рычагом. Лайма нажала рычаг — из крана с шипением ударила вода, тонкая струя, слабая.
— Посиди здесь, — вытирает руки о тряпку, висевшую на крючке. — Я наверх схожу, принесу тебе одежду. Твоя… выглядит не очень.
— Ладно.
За окном кто-то прокричал — далеко, на соседней улице. Слова не разобрать, только звонкий голос, разносящий новости. Уставился в окно. Серое небо, серые крыши, серый дым.
Лайма вернулась быстро. В руках — стопка одежды: темные штаны, серая рубашка, что-то еще, похожее на куртку. Положила на стол передо мной.
— Примерь.
Взял рубашку. Ткань грубая, льняная, но чистая — пахнет мылом и немного дымом. Прижал к лицу, вдохнул. Мыло — дешевое, серое, но после той вони, что была на мне, это казалось роскошью.
— Спасибо.
Лайма кивнула, снова села на свое место — на тот высокий стул с прямой спинкой. Сложила руки на столе, смотрела на меня. Крылья чуть подрагивали — нервно, мелко.
Ноги слушались заметно лучше — еда и вода сделали свое дело. Обошел стол, задержался у печи. Тепло от нее шло слабое, но приятное — на миг прижал ладони к чугунной поверхности, погрел и двинулся в коридор.
Ванная комната нашлась не сразу. Пришлось вернуться к холлу, оттуда — по коридору, мимо той самой комнаты, где очнулся. Вспомнил эту дверь — наполовину стеклянная, с матовым стеклом в трещинах, кое-где выбитым. Толкнул — дверь подалась с трудом, нижним краем скребла по полу. Внутри сумрачно. Окно маленькое, под потолком, наполовину заколочено фанерой. Свет сочился скупо, серый, нерешительный. Постоял на пороге, привыкая к полумраку, и шагнул внутрь.
Запах ударил в нос. Сырость, плесень, старая известка и еще что-то кислое, металлическое — похоже на ржавчину. Пахло так, будто здесь годы никто не мылся, и вода, если она вообще бывала, стояла затхлая в трубах.
Ванна стояла у стены. Чугунная, огромная, на львиных лапах — каждая лапа с когтями, въевшимися в рассохшийся паркет. Этот безвкусный стиль интерьера уже порядком надоел. Сама ванна внутри была страшная. Черная полоса въевшейся грязи на уровне воды — будто кто-то налил туда дегтя и забыл. Ниже — ржавые потеки, выше — серая известковая корка. Края облупились, эмаль слезла кусками, обнажая черный чугун.
Рядом с ванной — тумба. Деревянная, крашенная когда-то белым, теперь краска облупилась, дерево потемнело, в одном месте провалилась дыра — видно, мыши постарались. На тумбе — таз. Эмалированный, синий, с отбитыми краями и темным ободком ржавчины внутри. Рядом — ковш. Жестяной, помятый, ручка примотана изолентой. Раковина — отдельно, у противоположной стены. Белая керамика, вся в паутине трещин, с отколотым углом. Краны — два, латунные, потемневшие до черноты. Один с длинным рычагом, другой — вентиль, который, судя по виду, не крутили лет десять. Над раковиной — зеркало. Большое, прямоугольное, в тяжелой деревянной раме, крашенной под золото — краска облупилась, обнажая темное дерево. Само зеркало целое, но потемневшее по краям, будто его обжигали свечой. В середине — чистая полоса, ровно на уровне лица. Кто-то протирал. Недавно.