– Что именно вы имеете в виду, мистер Грейвс? – спросил я мягко, но настойчиво. – С чем было связано её состояние?
Дворецкий сглотнул, и на мгновение в его позе исчезла выправка, так тщательно выработанная годами службы.
– Последние две недели леди Шейла была… встревожена, – начал он осторожно. – Она почти не выходила из дома. Перестала принимать гостей, хотя раньше каждое воскресенье у нас собиралось полгорода. Её лицо изменилось, взгляд – будто она видела то, чего никто другой не замечал.
Он замолчал, затем опустил голос до шёпота:
– Несколько раз я заставал её в библиотеке… она сидела в темноте, не зажигая свечей, и смотрела в одну точку. Когда я осмелился спросить, всё ли в порядке, она ответила, что «он» не даёт ей покоя.
Я нахмурился.
– «Он»? Кто – он?
Грейвс помотал головой, будто сам не понимал.
– Она никогда не называла имени. Но однажды, проходя мимо её комнаты, я слышал, как она повторяла одно и то же… – дворецкий закрыл глаза, напрягая память. – «Змей не отпустит… змей не отпустит…»
Я невольно вспомнил того странного мужчину на лондонском вокзале с кривым цилиндром и тростью, рукоять которой была вырезана в виде змеи, кусающей собственный хвост. Воспоминание холодком пробежало по спине.
– И больше ничего? – спросил я, стараясь не выдать своей внутренней тревоги.
– В ночь перед её смертью… – голос дворецкого дрогнул. – Я слышал колокольный звон, святой отец. Но это было невозможно: никто не поднимается на колокольню в такое время.
В гостиной воцарилась тишина, лишь камин потрескивал, бросая пляшущие отблески на напряжённое лицо Грейвса.
– Скажите, мистер Грейвс, – я встал и медленно прошёлся по комнате, – у леди Шейлы были враги? Те, кто желал бы её гибели?
Он не ответил сразу, а лишь тяжело вздохнул, глядя на портрет хозяйки, висевший над камином.
– Возможно, – произнёс он тихо. – Но, святой отец, если вы решитесь искать правду… вы окажетесь в самом сердце того, о чём лучше не знать.
♱♱♱
Полуденное солнце тщетно пыталось пробиться сквозь тяжёлые облака, и весь мир вокруг казался выцветшим, словно покрытым серым налётом. Я вышел за кованые ворота особняка и на мгновение остановился: влажный ветер ударил в лицо, пахнущий сырой землёй и дымом из труб.
Подняв руку, я остановил первую же повозку. Кучер, худощавый мужчина в залоснившемся плаще, посмотрел на меня с недоверием, но, заметив сутану под пальто и белый воротник, молча кивнул.
– В полицейский участок, – коротко бросил я, забираясь внутрь.
Лошади зацокали по булыжной мостовой. Дорога петляла между узких улочек, где под вывесками лавок копошились торговцы, а дети, не замечая промозглого ветра, гоняли деревянное колесо палкой. Когда мы проезжали площадь, я заметил: люди перешёптывались, украдкой глядя на мою повозку. Казалось, весть о смерти леди Шейлы уже разлетелась по Йорку и успела обрасти слухами.
Спустя полчаса передо мной выросло массивное кирпичное здание с каменной лестницей и чугунными перилами – полицейский участок. Вид у него был суровый: крепкий, без изысков, с узкими окнами, больше похожий на тюрьму, чем на центр правопорядка. У входа скучали двое констеблей, курили трубки и лениво переговаривались, будто всё происходящее в городе их мало касалось.
Я расплатился с кучером, поправил перчатки и, не торопясь, поднялся по ступеням. Дверь поддалась с тяжёлым скрипом. Внутри меня встретил резкий запах чернил, кожи и мокрой шерсти. На стенах висели таблички с объявлениями, а в углу тихо потрескивал угольный обогреватель.
Сняв шляпу и стряхнув с неё капли дождя, я подошёл к дежурному столу. За ним сидел полицейский средних лет – усы его торчали в разные стороны, взгляд был недовольный, как у человека, которого оторвали от кружки чая.
– Чем могу помочь, святой отец? – произнёс он без особого почтения, но в голосе всё же прозвучала лёгкая настороженность.
Я чуть наклонил голову.
– Мне нужен ваш начальник. Речь идёт о деле леди Шейлы.
В комнате мгновенно стало тише. Полицейский перестал шаркать сапогом и какое-то время разглядывал меня, словно решал, стоит ли мне доверять.
– Следуйте за мной, – буркнул он наконец и повёл меня вглубь участка.