Он подошёл ближе, небрежно снял перчатки и, вместо привычного рукопожатия, лишь слегка кивнул. Манеры его были странной смесью изысканной вежливости и полной отрешённости – словно передо мной стоял не человек, а учёный, занятый исключительно своим делом и с трудом подстраивающийся под условности общества.
– Если позволите, святой отец, – продолжил он, сжимая пальцами край цилиндра, – я хотел бы обсудить с вами… то, что вы обнаружили. Но предупреждаю сразу: я человек прямой. Для меня важны факты и следы, а не догадки и красивые слова.
– Хорошо, но давайте не здесь, – пробормотал я.
♱♱♱
Мы вышли из церкви – тяжёлая дверь хлопнула за моей спиной, и шум улицы показался оглушительным после тишины алтаря. Воздух был влажный, тяжёлый, пах углём и мокрым камнем. Я глубже натянул воротник пальто, а доктор Гримсби, чуть прихрамывая и опираясь на свою странную трость с Уроборос, шагал рядом, словно торопился, но не к конкретному месту, а к собственной мысли.
– Святой отец, – бросил он вполголоса, не глядя на меня, – позволите мне выбрать место для разговора?
Я кивнул. Он поднял руку, и почти сразу остановилась повозка, колёса которой брызнули грязью на обочину. Кучер, сутулый старик, лишь взглянул на мой белый воротник и молча распахнул дверцу.
– В Чёрного Пса, – коротко приказал доктор, усаживаясь первым. Я последовал за ним.
Дорога тянулась недолго: серые фасады домов сменялись лавками, вывески трактиров скрипели на ветру, а в узких переулках звучал детский смех, перемешанный с руганью торговцев. Я смотрел в мутное стекло кареты, а мысли возвращались к Шейле. Как странно: город жил своей привычной жизнью, в то время как тело молодой женщины лежало в морге.
Наконец повозка остановилась у низкого здания с почерневшей дубовой вывеской. На ней был вырезан пёс с оскаленными зубами – “Черный Пес”. Из двери тянуло густым запахом эля, дыма и жареного мяса. Смех, спор и звон кружек сливались в один гул.
Доктор поправил свой цилиндр, скользнул по мне внимательным взглядом и сказал:
– Здесь мы сможем говорить.
Я шагнул за ним внутрь, сразу ощутив тяжёлое тепло и влажный жар от печи, а десятки глаз скользнули по нам, задерживаясь на моей сутане, прежде чем снова отвернуться к своим кружкам.
Внутри было темно, свет пробивался лишь сквозь мутные окна да от нескольких ламп под потолком, закопчённых и чадящих. Стены, обшитые грубой доской, покрывались потёками времени и копотью, а в углу висела охотничья трофейная голова оленя – с пустыми, мёртвыми глазами, глядящими прямо в зал.
Длинный зал был забит грубыми деревянными столами, у каждого – скамьи и кривоногие стулья, которые скрипели под весом гостей. На пол были насыпаны опилки, они шуршали под сапогами, и казалось, будто здесь пытались скрыть не только пролитый эль, но и чужую кровь. В дальнем углу громко играли в кости, гулкий смех перемешался с руганью.
За стойкой, почерневшей от лет, стоял хозяин – широкоплечий мужчина с лысиной и бородой, утирающий кружки ветхой тряпкой, больше похожей на старый мешок. Вдоль полок за его спиной тянулись бутылки разных форм, без этикеток, с мутными жидкостями внутри.
Запах был густым и смешанным: жареное мясо, сырость, старое пиво, капля дешёвых духов. У кого-то рядом с нами загорелась трубка, и табачный дым вплёлся в общий туман.
Гримсби скользнул по залу взглядом, чуть прищурился, как хищник, и тихо сказал мне:
– Сюда.
И повёл вглубь, к боковой двери, за которой оказался небольшой закуток с двумя столами, почти отгороженный от общего шума. Здесь пахло чуть свежее, и можно было говорить без лишних ушей.
Мы устроились за столиком в углу, где запах копчёного мяса и крепкого эля висел в воздухе уже не таким плотным облаком, а на закопчённых стенах отражался пляшущий свет огня из камина. За окнами снова пошел дождь, он тревожно барабанил по стеклу, и редкие прохожие торопливо скрывались под зонтами.
Доктор опустился на лавку напротив – высокий, сухопарый, с лицом, в котором усталость соседствовала с внимательной сосредоточенностью. Сняв перчатки, он аккуратно положил их рядом с кружкой, словно даже в пабе сохранял привычную дисциплину анатомического стола.