Я сцепил пальцы и наклонился ближе, понизив голос, чтобы слова тонули в общем гуле разговоров.
– Дворецкий, Джонатан Грейвс, уверяет: хозяйка никогда не могла бы наложить на себя руки, – начал я, всматриваясь в лицо собеседника. – Но последние недели она изменилась. Почти не покидала дом, сидела в темноте и бормотала о некоем «нём». По словам Грейвса, она повторяла лишь одно: «Змей не отпустит… змей не отпустит».
Доктор слушал молча, но в его взгляде мелькнуло внимание, острое, как лезвие.
– В ночь перед смертью, – продолжил я, – он слышал колокольный звон. Никто не должен был касаться колоколов в тот час. А утром её тело нашли уже у нас в церкви, у подножия колокольни, под оборванным канатом. На запястьях – странные отметины. Я видел их сам в морге. Это не следы петли. Будто кто-то оставил их намеренно, холодным расчётом.
Я умолк. Только стук дождя и приглушённые голоса в пабе оставались между нами. Доктор сделал медленный глоток эля, поставил кружку на стол и, не отводя от меня взгляда, тихо произнёс:
– Хм. Это уже не просто несчастный случай, святой отец. И ваши слова подтвердили то, что я слышал от леди Шейлы.
– Слышали? Она ведь мертва, – все так же тихо бормотал я.
Доктор усмехнулся одними уголками губ, но в глазах его мелькнул холодный блеск. Он наклонился ближе, так что я ощутил на себе запах его табака, смешанный с дымом камина.
– Святой отец, – произнёс он негромко, почти доверительно, – мёртвые говорят куда чаще, чем вам кажется. Вопрос лишь в том, кто готов слушать.
Я непроизвольно сжал крест в кармане сутаны.
– Хотите сказать, что беседовали с её призраком? – спросил я, чувствуя, как слова звучат чужими даже для моего собственного голоса.
– И да, и нет, – доктор сделал паузу, будто смаковал тягучее напряжение. – С покорными духами, теми, что нашли покой, – можно лишь молиться. Но есть и другие. Непокорённые. Те, что застряли между этим миром и тем. С ними я могу говорить. Иногда они рассказывают больше, чем живые свидетели.
Я почувствовал, как холод пробежал по спине.
– А что до леди Шейлы… – он наклонился ещё ближе, и его голос стал бархатным шёпотом. – У меня есть дар. Я могу видеть последние тридцать шесть секунд жизни человека. Мгновения перед смертью. В них – правда, которую не скрыть. Но для этого, – он на миг задержал взгляд на моём кресте, – нужен вы. Святой отец. Ваше присутствие открывает путь, удерживает то, что иначе разорвало бы меня на части.
Он замолчал, и на миг показалось, что весь паб стих, оставив лишь наши голоса и дождь за окном.
– Вот почему, – доктор медленно поднял кружку и сделал ещё один глоток, – если вы хотите узнать, что на самом деле случилось с леди Шейлой, придётся помочь мне. И тогда вы сами во всем убедитесь.
Я поднял руку и окликнул хозяина паба:
– Стакан виски, – произнёс я твёрже, чем хотел.
Хозяин, невысокий, краснолицый мужчина с полотенцем через плечо, понимающе кивнул и вскоре поставил передо мной пузатый стакан, в котором янтарная жидкость отражала огонь камина. Я не стал медлить: поднёс к губам и в один миг осушил до дна. Горячее пламя обожгло горло, но вместе с ним пришло странное облегчение – словно виски разогнало туман сомнений.
Доктор вскинул брови, откровенно удивившись, и едва не поперхнулся своим элем.
– Святой отец… – произнёс он с полуулыбкой, – я думал, вы черпаете мужество исключительно в молитве, а не в шотландском ячмене.
Я поставил стакан на стол так, что дерево глухо отозвалось, и впервые за пребывание в Йорке позволил себе кривую усмешку.
– Иногда, доктор, одно не исключает другого.
Он хмыкнул, качнув головой:
– Ну что ж… если вино – кровь Христова, то, пожалуй, виски можно считать его… северным кузеном.
Мы оба невольно рассмеялись, но смех наш вышел сухим, глухим – больше похожим на нервный выдох.
Смех оборвался так же быстро, как и начался. Доктор снова стал серьёзен: глаза его потемнели, взгляд сосредоточился на мне, будто виски и шутки никогда не существовали.
– Святой отец, – тихо сказал он, отставив кружку, – веселиться мы можем позже. Сейчас важно другое.
Он наклонился ближе, и голос его стал шёпотом: