– Она поднимается… – прохрипел Освальд, голос его стал чужим, высоким, почти женским. – Ступени… холодные… он рядом… слишком близко…
Я сжал крест на груди, удерживая его плечо другой рукой.
– Кто рядом? – спросил я, и голос мой прозвучал тише шёпота.
Губы Освальда исказила судорога.
– Мужчина… высокий… цилиндр… тень на стене… – зубы его заскрежетали. – Рука сжала горло… я не могу… дышать…
Я почувствовал, как он вцепился в край стола, ногти с треском скользнули по камню.
– Уроборос… змей не отпустит… – слова сорвались с его губ уже почти криком, и в тот же миг лампа над нами вспыхнула ярким светом и едва не погасла.
Освальд захрипел, голова его откинулась назад, а по комнате пронёсся гулкий звон, будто ударил колокол – но колоколов здесь не было.
Я вцепился в его плечо обеими руками, удерживая, как он просил:
– Держись! – выдохнул я. – Во имя Господа, держись!
Его дыхание сбилось, лицо побледнело, и в тот миг мне показалось, что не только он, но и я сам скольжу куда-то за грань.
♱♱♱
Прошло долгих три дня с того момента, как я притащил Освальда домой, едва держащегося на ногах, без сознания. Три дня, наполненные бесконечной тревогой, бессонными ночами и тихими, почти молитвенными разговорами с ним. Я сидел рядом с ним, держа его руку, проверяя дыхание, прислушиваясь к каждому слабому стуку сердца, словно это был единственный маяк, указывающий, что он всё ещё здесь, со мной.
Я старался поддерживать его, кормил, поил, менял простыни, держал под рукой лекарства и ледяные компрессы, когда жар поднимался выше нормы. Каждое движение давалось мне с трудом, но мысль о том, что он может исчезнуть, не давая мне даже возможности попрощаться, была куда тяжелее. Я говорил с ним тихо, иногда шепотом, иногда вслух, как будто слова могли вытянуть его обратно из тьмы.
На третий день произошло то, чего я так боялся пропустить. Его пальцы едва шевельнулись, словно реагируя на мое присутствие. Я замер, сердце застучало быстрее – осторожно поднес руку к его щеке, почувствовав тепло, слабое, но настоящее. Он вздохнул, не осознанно, но дыхание было. Я не удержался и прижал его руку к себе, с трудом сдерживая слёзы.
– Освальд… вы слышите меня? – мой голос дрожал, но я продолжал говорить, не переставая, словно только моими словами он мог вернуться.
И в этот момент его глаза медленно начали открываться, сначала с трудом, едва различимо, потом всё яснее. Ещё слегка мутные, но всё же живые, смотрели на меня. Он моргнул несколько раз, словно пытался сфокусироваться, губы предательски дрожали, когда он произнёс:
– Где… я?
Моё сердце сжалось от облегчения и тревоги одновременно. Я наклонился ближе, стараясь говорить спокойно, но голос дрожал от волнения:
– Это мой дом, доктор Освальд. Как себя чувствуете?
Он пытался подняться, но его тело было слишком ослаблено. Я осторожно поддержал его, помог сесть, а потом просто обнял, ощущая, как он постепенно расслабляется в моих руках. Его дыхание стало ровнее, и впервые за три дня в комнате повисло спокойствие.
– Сколько времени прошло? – спросил он, и в его голосе слышалась смесь удивления и благодарности.
– Долгих три дня, я очень испугался, когда вы потеряли сознание.
Он закрыл глаза на мгновение, будто бы впитывая моё присутствие и уверенность, что всё действительно будет хорошо. Я наблюдал за ним, ощущая странное, почти священное спокойствие: всё то, что было невозможно описать словами, сейчас висело между нами – доверие, забота и та слабая, но неугасимая надежда, которая держала нас обоих на плаву.
Я медленно встал, стараясь не шуметь, и направился на кухню за водой. Вернувшись, я подал Освальду стакан, став рядом, чтобы он мог держаться. Его взгляд был устремлён на меня, ещё слабый, но внимательный.
– Вы всё ещё мне не нравитесь, – сказал я тихо, немного с улыбкой, стараясь снять напряжение, – но так пугать меня кощунство… Когда придёте в себя, нам нужно поговорить о том, что вы видели.
Освальд согласно кивнул, принимая моё слово и одновременно подтверждая, что готов обсудить это позже.
В комнате повисла короткая пауза – как будто оба мы понимали: разговор будет непростым, но сначала нужно дать время, чтобы прийти в себя. Я стоял рядом, наблюдая за его дыханием и лёгкими движениями, ощущая одновременно облегчение и тревогу: ещё многое предстояло, но первый шаг – возвращение Освальда в наш мир – был сделан.