– Тело леди Шейлы ещё в морге. Если вы согласитесь сопровождать меня, я смогу прикоснуться к её последним мгновениям и увидеть… кто убил её.
Я напрягся. Слова эти звучали одновременно кощунственно и как единственный путь к истине.
– Вы уверены, что сможете? – спросил я, глядя ему прямо в глаза.
– Сможем, – поправил он. – Но только вместе. Без вас я увижу лишь обрывки – крики, тени, дрожь. А с вами рядом – откроется картина целиком. Вы ведь особенный, не пытайтесь скрыть это от меня. Без вашей веры я рискую сойти с ума.
Он сделал паузу, затем медленно произнёс:
– Давайте отправимся сейчас… или предпочитаете еще виски?
Его слова повисли между нами тяжёлым свинцом. За окнами дождь хлестал по стеклу, и я вдруг почувствовал: день обещает быть длинным.
– Хоть вы мне и не нравитесь, – начал я, – но ради леди Шейлы, я согласен.
♱♱♱
Мы вошли в морг. Каменные стены источали ледяное дыхание, запах железа и карболки резал ноздри, а тусклый свет ламп едва пробивался сквозь сизый туман свечного дыма. В центре, на массивном столе из серого камня, под белым полотном лежало тело леди Шейлы.
Доктор первым делом начал стягивать с себя пальто и сюртук, аккуратно складывая их на спинку ближайшего стула. Я, нахмурившись, наблюдал за этим движением.
– Для чего вы снимаете одежду? – тихо спросил я. – Здесь и так холодно, будто сама смерть сидит в каждом углу.
Доктор поднял на меня взгляд, и в глазах его мелькнуло странное возбуждение, граничащее с фанатизмом.
– Холод – лишь маска, святой отец, – ответил он ровно. – Настоящее испытание приходит не снаружи. Мне нужно быть свободным от всего лишнего: ткани, веса, привычек. Чтобы ничто не мешало… соединиться с последними мгновениями её жизни.
Он стянул перчатки, затем расстегнул жилет и положил на пальто. Остался в белой рубашке, манжеты которой он закатал выше локтей, словно хирург, готовящийся к операции.
– В этом деле, – добавил он, делая шаг к каменному столу, – каждая деталь, даже пульс на запястье, должна быть открыта.
Я крепче сжал крест, чувствуя, что нас ждёт нечто, к чему молитвами не подготовишься.
– Отец Эдмунд, я ведь могу вас так назывть? – голос Освальда звучал приглушённо, но в нём слышалась сталь. – Когда я начну, положите ладонь мне на плечо и не отпускайте, что бы ни произошло. Поняли?
Я сдержанно кивнул.
– Зачем это? – спросил я.
– Без вашей веры я не вернусь, – просто ответил он и опустился на стул рядом с телом, словно хирург перед операцией. Его спина выпрямилась, пальцы дрожащим, но точным движением сняли с леди Шейлы покрывало до груди.
Я с осторожностью подошёл ближе. Свет лампы подрагивал, и казалось, будто лицо покойницы меняется в этом дрожании – то спокойное, то искажённое ужасом. Протянул руку. Ладонь моя легла на плечо Освальда – твёрдое, сухое, под тонкой тканью рубашки.
В тот же миг он закрыл глаза и наклонился к мёртвой женщине. Его пальцы осторожно коснулись её ладони, и я почувствовал, как его плечо под моей рукой напряглось, будто через него прошёл удар тока.
– Держите крепче, святой отец, – выдохнул он. – Уже близко…
Я ощутил странную дрожь: не только в его теле, но и во всём воздухе. Лампа над нами затрепетала, пламя качнулось, тени на стенах вытянулись, превращаясь в длинные чёрные фигуры.
Освальд резко втянул воздух, будто захлёбывался чужим дыханием, и его глаза под веками забегали.
– Господи… – прошептал я, сжимая его плечо сильнее. – Защити нас от душ заблудших.
Плечо под моей рукой задрожало, мышцы напряглись, будто в них вонзились невидимые когти. Освальд тяжело дышал, губы его зашептали – быстрые, рваные слова, будто не ему принадлежавшие:
– Тьма… камень… звон…
Вдруг его спина выгнулась, словно он пытался вырваться из моих пальцев, и я с трудом удержал хватку. Лампа мигнула, и на мгновение мне показалось, что в мёртвых глазах Шейлы мелькнул отблеск жизни.