– Мисс Паркс единственная живая душа здесь, помимо нас, – продолжал он, слегка нахмурив брови. – Надеюсь, вы понимаете, что прихожане здесь… осторожны и своеобразны.
Я позволил себе короткий взгляд по кабинету, на аккуратно расставленные книги и бумаги, и вернулся к его глазам.
– Я понимаю, ваше преосвященство, – сказал я ровно, сдержанно. – Работы будет много и мне это по нраву.
Епископ приподнял одну бровь, чуть прищурившись, и я почувствовал, как напряжение в комнате усиливается. Он внимательно изучал меня, словно пытаясь взвесить, насколько далеко я готов зайти.
– А вы смелее, чем кажетесь… – тихо, почти шёпотом, произнёс он, но тон был холодным, сквозило предупреждение. – За четыре месяца от нас сбежали аж шесть таких же молодых джентльменов как вы.
Епископ положил очки на стол, сложил руки и, не отрывая взгляда, словно приглашая меня на молчаливую дуэль:
– Надеюсь ваши навыки и правда такие удивительные, как говорят.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и точные, как удар молотка по наковальне. Я понимал: Йорк будет испытывать меня на каждом шагу. И чем дольше я здесь остаюсь, тем осторожнее нужно себя вести, не вызывая лишние подозрения.
♱♱♱
Новыйт дом оказался куда больше, чем я ожидал. Добротный, с резными ставнями, каменными колоннами у входа и тяжёлой дверью, которая закрывалась с глухим, властным стуком. Никогда прежде я не жил в подобных апартаментах – мой лондонский уголок с облезлыми обоями и скрипучим полом выглядел бы здесь почти нищенским.
Внутри меня встретил полумрак и запах старого дерева, смешанный с ароматом воска и угля в камине. Широкий холл, ковры на полу, старинные часы с маятником, мерно отсчитывающим время – всё это казалось мне чужим, как будто я вошёл в чужую жизнь, которую кто-то по ошибке доверил мне.
У порога меня встретила женщина средних лет, строгого, собранного вида. Её фигура была слегка полновата, но в движениях чувствовалась точность и дисциплина. Лицо круглое, с мягкими чертами, но взгляд серых глаз – холодно-пристальный, изучающий. Волосы, когда-то, вероятно, каштановые, были убраны в аккуратный пучок, а на ней было простое тёмное платье до щиколоток и белый передник без единой складки.
Она чуть склонила голову, сложив руки перед собой.
– Добро пожаловать, отец Эдмунд Вейл, – сказала она низким, уверенным голосом. – Я миссис Хадли, экономка вашего дома. Прислуга будет в вашем распоряжении круглые сутки.
Я замер на мгновение, поражённый самим фактом: «прислуга в моём распоряжении». Никогда прежде подобные слова не звучали в мой адрес. Было в этом что-то нелепое, как будто я сам носил чужую маску, слишком большую для моего лица.
– Благодарю, миссис Хадли, – произнёс я, пытаясь сохранить спокойствие и привычную сдержанность. – Для меня… это новое обстоятельство.
– Мы к вашим услугам, святой, – ответила она, и в её голосе слышалось не столько почтение, сколько строгая уверенность в том, что порядок в этом доме будет соблюдаться независимо от моей воли.
– Прошу, зовите меня просто Эдмунд, – проговорил я, ожидая ее отказа.
– Как скажите, сэр Эдмунд, – улыбнувшись ответила она.
Мисс Хадли жестом пригласила меня следовать за ней, и мы прошли внутрь: по лестнице вверх вели ковровые дорожки, двери по обе стороны скрывали комнаты, наполненные тишиной и запахом старых книг, полированного дерева и давно хранящихся секретов.
– Начнём с главного этажа, сэр, – сказала она, и её каблуки ровно, размеренно стучали по паркету, будто метроном.
Гостиная оказалась первой. Просторная, с высоким потолком, украшенным лепниной. На стенах – тёмно-зелёные обои с золотистым узором, над камином – портрет какого-то важного джентльмена в парадном облачении; вероятно, прежнего хозяина. В камине уже тлели угли, наполняя комнату сухим теплом. Два кожаных кресла и массивный диван образовывали небольшой островок у огня, рядом – низкий столик, на котором стояли шахматы. Казалось, здесь не столько отдыхали, сколько обсуждали серьёзные дела или вели длинные вечера в тишине.
Далее мы перешли в столовую. Там господствовал длинный дубовый стол, за которым могло разместиться не меньше десятка гостей. Канделябры на стенах, тяжёлые портьеры на окнах и буфет с посудой из тонкого фарфора подчёркивали, что это место не для повседневной трапезы, а для демонстрации статуса. Я усмехнулся про себя: неужели мне когда-нибудь придётся сидеть здесь во главе стола?