Следующей была библиотека – и тут я остановился дольше. Стены от пола до потолка уставлены шкафами, в которых рядами стояли книги в кожаных переплётах. Запах пыли и старой бумаги окутывал помещение особой тишиной, словно даже шаги здесь звучали мягче. В центре – письменный стол с чернильницей и лампой под зелёным абажуром, а возле окна – широкое кресло, где, вероятно, можно было часами читать. Эта комната была первой, что показалась мне близкой.
Затем мы поднялись по лестнице.
– Здесь расположены личные покои, сэр, – сказала экономка, открывая дверь в спальню.
Комната встретила меня просторностью и холодом: высокая кровать с балдахином, белые простыни, аккуратно заправленные, комод с зеркалом, у окна – кресло с покрывалом. Всё это выглядело так, словно хозяин должен был вот-вот вернуться, хотя на самом деле хозяином теперь считался я.
Рядом находилась гостевая спальня, куда, по словам миссис Хадли, можно было разместить приезжих гостей. Там было скромнее: кровать поменьше, пара стульев, шкаф и всё.
Мы прошли дальше – в кабинет викария. На столе аккуратно лежали канцелярские принадлежности, чернильница, стопка бумаги. Окно выходило на церковный двор, и я сразу понял, что именно здесь мне предстоит проводить большую часть времени, обдумывая проповеди и отчёты.
Наконец, мы заглянули в маленькую часовню, устроенную прямо в доме. Там было узкое окно с витражом, простая скамья и небольшой алтарь. Экономка пояснила, что здесь молились те, кто не мог посетить главную церковь.
Спустившись снова вниз, мы прошли мимо кухонных помещений. Там уже хлопотала прислуга: повариха, молодая горничная, мальчишка-разносчик. Запах свежеиспечённого хлеба пробрался в нос, и в этот миг я осознал, что весь этот дом – живой организм, в котором каждое существо знает своё место. Кроме меня.
Миссис Хадли остановилась и, сложив руки, сказала:
– Вот и всё, сэр. Ваш дом теперь в полном вашем распоряжении. Мы будем следить за порядком. Если вам что-то потребуется – достаточно сказать мне.
Я кивнул, пытаясь скрыть смешанное чувство удивления, неловкости и лёгкой тревоги. Всё здесь было чересчур большим, чересчур ухоженным, словно я оказался не в доме, а в тщательно расставленной декорации, где главная роль досталась мне без репетиций.
Время ужина наступило неожиданно быстро. Я ещё не успел толком обжиться в доме, а уже оказался в той самой просторной столовой с дубовым столом, за которым могло разместиться полгорода.
Меня усадили во главе стола – туда, где, несомненно, сидели прежние викарии, возможно, куда более достойные и уверенные, чем я. Огромный зал казался пустым, хотя в нём звучали шаги, звон тарелок и приглушённые голоса прислуги.
Сначала подали густой суп из дичи – ароматный, с лёгким привкусом розмарина. Затем на серебряных блюдцах появился запечённый лосось с лимоном и травами, а следом – жаркое из телятины с подливкой, которую лили, словно драгоценный соус, осторожно, капля за каплей. Всё это сопровождалось свежим хлебом, мягким и тёплым, словно только что из печи.
Каждое блюдо выставлялось с почтением, словно я был важной особой. Горничные кланялись едва заметно, но с должной церемонностью. Повариха изредка выглядывала из-за двери, чтобы убедиться, что мне всё угодно. Даже мальчишка-разносчик, едва ли достигший пятнадцати лет, низко склонял голову, подавая графин с водой.
Но чем изысканнее становилась трапеза, тем сильнее я ощущал пустоту. За этим громадным столом сидел только я, и гулкая тишина между звоном приборов казалась невыносимой. Я ловил себя на том, что жую слишком медленно, будто тяну время, или, наоборот, проглатываю куски почти не разжёвывая – лишь бы ускорить этот спектакль.
Я вспомнил свой лондонский угол, где единственной роскошью была бутылка виски, и где трапеза состояла чаще всего из хлеба да холодного сыра. Там, по крайней мере, никто не разыгрывал передо мной пьесу почтения.
Когда на стол подали десерт – яблочный пирог с корицей и гвоздикой, сладкий, но с лёгкой горчинкой, – я почувствовал, что сил больше нет. Не от еды, а от навязчивого ощущения: я здесь чужак.