Внутри было прохладно и тихо, только отдалённый капель воды с моего пальто нарушал покой. Я снял верхнюю одежду, повесив её на массивный деревянный крючок у входа. Шляпу и перчатки положил рядом. Влажная ткань пальто парила, отдавая запах сырости и улицы, будто сам дождь проник в стены церкви.
И всё же это место дышало чем-то иным – здесь царила неторопливая торжественность. Полутёмные ряды скамей, тусклый свет из узких окон, и алтарь, укрытый белой тканью, словно ждущий служения.
Я подошёл ближе, склонил голову и, опустившись на колени, начал утреннюю молитву. Слова шли тяжело: голос дрожал от холода и усталости, но постепенно дыхание стало ровнее, а мысли – чище. В полумраке церкви мои слова звучали особенно отчётливо, будто стены слушали внимательнее, чем когда-либо прежде.
На мгновение показалось, что здесь, в этой маленькой йоркской церкви, я ближе к Богу, чем в величественном соборе Лондона. Возможно, из-за тишины, возможно, из-за собственной одиночной фигуры на фоне пустого храма. Я перекрестился, чувствуя, как медленно, но верно приходит некое спокойствие – редкое утро, когда молитва не была лишь долгом, а чем-то большим.
Я перекрестился в последний раз и хотел уже вновь погрузиться в молитву, как дверь распахнулась с резким скрипом, эхом разлетевшимся по пустому храму. Вбежала мисс Паркс – в своём дьяконском облачении, с подолом, сбившимся набок, и лицом, белым, словно мука.
– Святой отец! Святой отец! – её голос дрожал, визгливый и слишком громкий для этих стен. – У нас беда! Идёмте быстрее!
Я медленно поднял голову, неохотно отрываясь от алтаря. Близость к Богу в эти мгновения казалась куда важнее земных хлопот, и раздражение кольнуло меня в сердце. Но Паркс явно не из тех женщин, что станут тревожить по пустякам.
– Что случилось, мисс Паркс? – спросил я, вставая с колен.
Она подошла ближе, тяжело дыша после спешки. Руки её сжались в маленькие комки, глаза округлились, и в них плескался не только страх, но и странное волнение.
– В колокольне… – начала она, запинаясь, – нашли мёртвую… леди Шейлу.
Холод пробежал по спине. Имя это мне было знакомо: богатая вдова, одна из щедрейших жертвовательниц прихода, накануне я успел изучить некоторых прихожан. Женщина влиятельная, с устоявшейся репутацией в обществе Йорка. И вот теперь – мертва.
Моя рука сама собой легла на грудь, где висел крест. Я почувствовал, как молитвенное тепло, накопленное за утро, сменилось другим – тревогой, гулкой, тяжёлой.
– Покажите дорогу, – вымолвил я наконец, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Мисс Паркс торопливо кивнула, прижимая руки к груди, и развернулась к дверце сбоку от алтаря, ведущей к винтовой лестнице в колокольню. Мы двинулись туда. Камень был сырой, холодный, и каждый шаг отдавался гулким эхом. Тусклый свет пробивался лишь сквозь редкие бойницы, да дрожащая свеча в руках мисс Паркс мерцала, бросая пляшущие тени на стены. Воздух становился всё более затхлым, с примесью влажности и железа.
– Я… я сама не заходила, – пролепетала она, поднимаясь впереди меня и судорожно цепляясь рукой за каменные перила. – Но звонарь Томас… он первый увидел… и выбежал, словно его самого черт погнал.
Лестница вывела нас к массивной дубовой двери, обитой ржавыми гвоздями. Мисс Паркс замялась, словно боялась открыть её первой. Я толкнул дверь плечом – та с протяжным стоном поддалась.
Запах ударил мгновенно. Не смрад разложения – прошло слишком мало времени, – а острое, металлическое дыхание крови, смешанное с холодом камня и пылью. Внутри колокольни было полутемно: сквозь узкие окна просачивался утренний свет, размытый дождём и туманом, создавая ощущение, что само пространство застыло.
Она лежала у основания колокола. Леди Шейла. Её фигура казалась нелепо неестественной на грубом полу. Нарядное платье цвета ночного индиго было смято и запачкано, жемчужное ожерелье перекосилось и порвалось – несколько бусин рассыпались вокруг, словно глаза без век глядели в пустоту.
Голова её была странно запрокинута, рот полуоткрыт, а в уголке губ темнел след крови. Лицо – восковое, побледневшее, с застывшим выражением ужаса. Вокруг шеи выделялся багровый след, будто сдавленный петлёй или верёвкой.