– Говори, – раздался в трубке низкий, спокойный мужской голос. В нём не было ни удивления, ни нетерпения.
– Завтра. Нам нужно встретиться, – отчеканил Зейн, не представляясь. В этом не было нужды.
На другом конце короткая пауза, будто собеседник сверялся с расписанием.
– «Очаг». Буду ждать.
Связь прервалась. Зейн опустил телефон, глядя на тёмный силуэт фабрики. Встреча в «Очаге»… нейтральной территории. Лео держал своё заведение вне преступных игр, но его кофейня всегда была местом, где пересекались нити. Возможно, это был правильный ход. Или смертельная ошибка. Он обернулся к своей команде, уже начавшей обсуждать укрытие панелей внутри.
– Всё, – коротко бросил он, возвращаясь к ним. – Молодцы, увидимся завтра.
Проснулся от того, что солнце било прямо в глаза. Не слепящий, скупой свет Нью-Йоркского неба сквозь жалюзи, а наглый, золотой луч, растянувшийся по потолку пыльной дорожкой. Он мягко ложился на веки, настойчивый, как назойливая муха. Я застонал, натянул одеяло на голову, пытаясь укрыться в остатках сна, но было поздно. Сознание, ленивое и тягучее, уже возвращалось, принося с собой обрывки вчерашнего: гул самолета, скрип «Беатрис», запах кофе и старой кожи, и голос Лео, говорившего что-то утешительное, чего я уже не мог вспомнить.
Пахло пылью, древесиной и чем-то ещё – густым тёмным ароматом свежеобжаренных зёрен, который просачивался сквозь щели в полу. Я лежал с закрытыми глазами, притворяясь, что ещё сплю, что всё ещё где-то там, за океаном. Но нет. Жёсткий матрац под спиной, шершавая простыня и этот проклятый солнечный луч, который, казалось, знал правду и нарочно её выставлял напоказ.
Я сбросил одеяло. Воздух в комнате был прохладным. Гостевая комната в квартире Лео над «Очагом». Высокие потолки, голые кирпичные стены, заваленные книгами и старыми виниловыми пластинками. Напротив – мой чемодан, чёрный и молчаливый, как обвинительный приговор. Всё моё прошлое уместилось в него, и теперь оно сидело тут, в углу, и смотрело на меня.
Снизу, сквозь доски пола, доносился приглушённый утренний гул кофейни – шипение кофемашины, сдержанные голоса, звон чашек. Это был не резкий, рвущийся с небоскрёбов гул Нью-Йорка, а ровный, басовитый гул Лондона. Тот самый город, куда я боялся вернуться.
Я потер лицо ладонями. В горле пересохло. Сон отступил, оставив после себя лишь тягучую, липкую усталость. Я сбросил одеяло и встал с низкой кровати, чувствуя, как холодные половицы отдают легкой дрожью в босые ступни. Солнечный луч, настойчивый и неумолимый, поймал пылинки, танцующие в воздухе.
Я потянулся к стулу, где лежали вчерашние джинсы, еще пахнущие дорогой, и простая серая футболка. Одежда сидела на мне чуть мешковато, напоминая, что за последние годы я скинул пару килограммов. На ноги натянул старые растоптанные тапочки – первое, что нашлось у двери.
В крошечной ванной, облицованной потрескавшимся кафелем, я, щурясь включил свет. В зеркале на меня смотрел незнакомец – бледный, с всклокоченными темными волосами и синевой под глазами. Холодная вода из крана ударила по коже, заставив вздрогнуть. Я плеснул ее в лицо, смывая остатки сна, и провел мокрыми ладонями по затылку, пытаясь пригладить непослушные пряди. Результат был так себе, но сойдет. Полотенце пахло свежестью и чужим стиральным порошком – чистый, простой запах Лео.
Обсохнув, я вышел из ванной и, не задерживаясь, направился к лестнице, что вела вниз, в кофейню. В воздухе уже витал густой хлебный аромат выпечки и горьковатый, такой знакомый запах свежего кофе. Атмосфера в «Очаге» была насыщенной, словно само помещение дышало.
Лео стоял за стойкой, сияя своей фирменной улыбкой, которая, казалось, могла разогнать лондонские тучи. В его взгляде читалось понимание и легкая ирония.
– Ну что, соня, добро пожаловать в новый день, – провозгласил он, с хрустом взбивая молоко в питчере. – Выглядишь… свежо. Если, конечно, не считать этих благородных синяков под глазами.
Я невольно хмыкнул, сгорбившись на одном из барных стульев. Столешница из старого дерева была прохладной на ощупь.
– Как у тебя сил хватает шутить с утра, – пробормотал я. – Кофе. Просто чёрный. Двойной.