– Клинк пригласил меня на свидание.
Слова вырвались сами, тихо и безвозвратно, как воздух из лопнувшего шарика.
Наступила тишина. Гулкая, абсолютная. Даже шум машин на дальнем перекрёстке куда-то исчез. Аманда разжала руки, отступив на шаг. Её лицо было маской чистого, неподдельного шока. Юма просто широко раскрыл рот.
– Ч… что? – прошептала Аманда.
– На свидание, – тупо повторила я. – Так и сказал. «Я хотел бы пригласить тебя на свидание». Потому что я «не похожа на других».
Аманда молчала ещё несколько секунд, переваривая. Потом её лицо исказилось. Но не гневом, а каким-то странным, почти болезненным смятением.
– То есть… весь этот цирк со звёздами, хватание за руки, ночные приглашения… это всё было… флиртом?
– Не знаю, – честно сказала я, и голос задрожал. – Я не знаю, что это было. Но теперь… теперь мы не можем туда идти. Не можем клеить эти дурацкие картинки.
– И что теперь? – почти крикнула Аманда, её смятение прорывалось наружу. – Что, теперь ты с ним на свидание пойдёшь? В эту самую обсерваторию в полночь?
– Нет! – вырвалось у меня, и это была правда. Идея свидания пугала не меньше, а может, и больше всего предыдущего. – Я не знаю, что я буду делать. Я ничего не понимаю.
Я чувствовала, как слёзы снова подступают к глазам от беспомощности и этой чудовищной неразберихи.
– Мне… мне нужно побыть одной. Простите. Простите за… за всё.
И, не дожидаясь их ответа, я развернулась и пошла прочь. Не побежала, как от Адама. Просто ушла, погружённая в прострацию, уступая место внутри лишь одному желанию – добраться до дома, до своей комнаты, до тишины, где можно попытаться склеить обратно разбитые вдребезги представления о мире, об Адаме Клинке и о самой себе.
Их растерянные, обескураженные взгляды я чувствовала на своей спине ещё долго, пока не свернула за угол и не осталась наедине с вечерними тенями и оглушающим гулом собственных мыслей.
Я забежала домой, запыхавшись. Дверь захлопнула за спиной, и я прислонилась к ней лбом, пытаясь отдышаться и загнать обратно ком, подступивший к горлу.
– Ласточка, ты что, бежала? – раздался с кухни мамин голос, встревоженный.
– Всё хорошо! – выкрикнула я слишком громко и бросилась вверх по лестнице, в свою комнату, не давая ей возможности задать ещё вопросы.
В безопасности четырёх стен я наконец рухнула на кровать, уткнувшись лицом в прохладное одеяло. Запах стирального порошка и домашнего уюта, обычно такой успокаивающий, сейчас казался издевкой. Какой уют? Какой покой? Всё перевернулось с ног на голову.
Я лежала, и перед глазами снова и снова проигрывалась сцена в кладовке. Его снятые очки. Прямой, не моргающий взгляд. И эти слова, сказанные с такой же лёгкостью, с какой можно было бы сказать «передай соль».
Свидание.
Слово обжигало изнутри, как глоток чего-то слишком крепкого и непривычного. Оно не вписывалось. Ни во что. Вчера он был загадочной, пугающей угрозой. Сегодня утром – назойливым, высокомерным контролёром. А теперь… потенциальным парнем на свидании? Мой мозг отказывался складывать эти картинки в одно целое.
Я встала и подошла к зеркалу. Отражение было знакомым: растрёпанные каштановые хвостики, один всё ещё сидел выше, бледное лицо, слишком широко открытые серые глаза, в которых читалась паника. «Ты выглядишь неприемлемо», – сказал он утром. А через несколько часов пригласил эту же самую «неприемлемую» версию меня куда-то.
Что он такого увидел? Это же не комплимент. Он не сказал «ты милая» или «мне нравится что-то». Он просто… выделил меня из общего списка по неким, только ему понятным параметром. И самое ужасное – это работало. Не так, как должно было бы, не так, как в книгах. Не было трепета и смущения. Был шок, замешательство, даже испуг.
Я потянулась к тумбочке и вытащила из-под груды бумаг ту самую синюю рукописную книгу о созвездиях. Раскрыла её. «Малая Медведица: её часто не замечают, глядя на яркую Большую. Но именно она указывает путь. Иногда нужно быть маленькой и неяркой, чтобы стать самой важной». Маленькой и неяркой… Указывающей путь… Кому? Ему? Он что, видел во мне какой-то свой личный путеводный маяк? От этой мысли стало не по себе.