Швырнула книгу обратно на тумбочку. Она приземлилась рядом с биноклем. Мысль о том, чтобы пойти в субботу, всё ещё вызывала леденящий ужас. Но теперь к ужасу примешивалось нечто новое – острое, режущее любопытство. К тому, что скрывается за этим безупречным, ледяным фасадом. Что он скажет, когда мы останемся одни в ночной тишине? Будет ли он всё так же говорить отрывками из устава? Или его голос изменится, как изменился сегодня на лестнице, когда он спросил «можем ли мы поговорить»?
Я села на пол, обхватив колени. Аманда была в ярости и растерянности. Юма – в недоумении. Они готовились к битве с монстром, а монстр внезапно предложил чаю. Я их подвела. Сорвала их план, оставив в полном неведении.
Достала телефон. На экране – несколько пропущенных звонков от Аманды и одно сообщение от Лизи: «Ев, ты жива? Отзовись. Волнуюсь.»
Я не была готова ни с кем говорить. Закрыла глаза, прижав ладони к векам, пытаясь выдавить из головы весь этот хаос. Но он не уходил.
Пятница и суббота прошли в странном, густом тумане. Я пробыла дома, запершись в своей комнате, как в коконе. Мир за окном – шум машин, голоса людей, даже привычный путь до школы – казался чем-то далёким и нереальным.
Мама, видя моё состояние – бледность, отсутствующий взгляд, полную потерю аппетита, – даже не стала спрашивать. Она просто положила прохладную ладонь мне на лоб, внимательно посмотрела в глаза, в которых, наверное, читалась целая буря, и тихо сказала: «Не надо сегодня никуда идти». Мама позвонила в школу, сообщив, что я приболела. Никаких лишних вопросов.
Я не собиралась идти в обсерваторию. Это решение созрело где-то в глубине, холодное и твёрдое. Всё, что происходило, вышло за рамки. Даже если за всем этим стояло неуклюжее приглашение, способ, которым оно было доставлено, перечёркивал всё. Хватать за руку, следить, запугивать загадками, а потом просто заявить о своём намерении… Нет. Как бы ни било по самолюбию это странное внимание, как бы ни щекотало любопытство, чувство самосохранения и простого человеческого достоинства оказалось сильнее.
Я не общалась с друзьями. Телефон лежал в ящике стола на беззвучном режиме. Конечно видела, как экран периодически загорался: настойчивые вызовы Аманды, осторожные сообщения от Юмы, обеспокоенные длинные голосовые от Лизи. Я не могла ответить. Что им сказать? «Извините, ваш план по борьбе с чудовищем отменяется, потому что чудовище, кажется, не такое уж плохое, а я сижу дома и не знаю, что чувствую»? Это звучало бы как предательство – и по отношению к их готовности меня защитить, и по отношению к самой себе.
Вместо этого я провалилась в тишину. Спала урывками, просыпаясь от снов, где смешивались синеватый свет обсерватории и тёплая рука незнакомца из второго сна. Читала, но слова не цеплялись, пролетая сквозь сознание. Смотрела в окно, где сменился день, наступил вечер пятницы, потом рассвет субботы. Время текло медленно.
Наступила суббота. Вечер. Я сидела на подоконнике в темноте, обняв колени, и смотрела, как на небе одна за другой загораются звёзды. Где-то там была та самая «Ящерица». И старая обсерватория. И он, наверное, уже там. Ждёт. Смотрит на часы. Его безупречное лицо, наверное, оставалось таким же невозмутимым, но, может быть, в уголке глаза дрогнула бы тончайшая сетка разочарования? Или облегчения, что непредсказуемый фактор «Ева Кейн» наконец устранён из уравнения?
Мысль о том, что он стоит там один в пустой, холодной башне, почему-то вызывала не злорадство, а странную, щемящую грусть. Как будто я прервала какой-то важный, хоть и пугающий, эксперимент. Как будто мы оба что-то потеряли – он свой контроль и свою загадку, а я… возможность узнать, чем бы всё это кончилось.
Но я не сдвинулась с места. Осталась сидеть на подоконнике, маленькая и неяркая, как та самая Малая Медведица, которая в этот раз указала путь не вперёд, к звёздам, а назад – к себе. К безопасности четырёх стен, к тишине, к необходимости всё это как-то переварить.
Где-то далеко пробили часы, возвещая полночь. Свидание, которого не было, началось и закончилось в один и тот же миг. В пустой обсерватории и в моей переполненной тяжёлыми мыслями комнате. И в горле снова встал комок – на этот раз от чего-то, похожего на сожаление. Или на понимание, что какой бы путь я ни выбрала, он будет непростым.