– Нет, всё в порядке, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул.
Он заказал чай, не спрашивая меню, точно зная, что хочет. И начал разговор не с шуток или неловких признаний, а с вопроса:
– Вы много читаете?
Вопрос застал врасплох. Я кивнула, потом, вспомнив, что маска скрывает движения, добавила:
– Да. В основном… ну, разные романы.
– Любовные? – уточнил он, в ровном голосе послышался едва уловимый оттенок чего-то… не насмешки, скорее, научного интереса.
– В основном да, – призналась я, удивляясь сама себе. Почему-то с ним не хотелось притворяться. – В них есть своя… предсказуемая утешительность.
– Предсказуемость – это форма порядка, – заметил он. – А порядок, даже искусственный, успокаивает нервную систему. В отличие от хаоса неопределённости.
От его слов по мне снова пробежали мурашки. Слишком умно. Слишком… точно. Но разговор уже затягивал.
Мы заговорили о книгах, и он, к моему изумлению, знал не только классику, но и те самые забавные, не претендующие на глубину романы, которые я обожала. Он не восхищался ими, но анализировал их структуру, как инженер – механизм: «Здесь автор использует типичный приём для усиления эмоциональной связи, но делает это достаточно искусно, чтобы не вызвать отторжения».
Потом речь зашла о школьных предметах. Я, сама не ожидая, пожаловалась на химию и сложность запомнить все эти формулы. Он выслушал и сказал:
– Химия – это язык материи. Формулы – его алфавит. Бессмысленно учить буквы, не понимая, какие слова они могут складывать. Вам, вероятно, не объяснили, какую историю рассказывает каждая реакция.
И он начал объяснять. Даже лучше учителя. О том, как встреча двух веществ могла быть подобна случайному знакомству, приводящему к взрыву или к тихой, прочной связи. Его слова были странными, метафоричными, но они вдруг расставили всё по местам в моей голове. Хаос формул начал обретать смысл.
И вот что было самым странным: я чувствую небывалую лёгкость. Не было привычного комка в горле, дрожи в руках, желания сбежать. Его спокойная, размеренная речь, его умные, хоть и немного отстранённые вопросы, действовали на меня успокаивающе. С ним не нужно было пытаться быть остроумной или интересной. Слова текли сами, без привычного внутреннего цензора, который шептал: «Молчи, скажешь глупость».
Когда администратор снова дала знак, я с искренним сожалением осознала, что время вышло.
– Спасибо, – сказала я, и это прозвучало очень искренне. – Это было… необычайно интересно.
Он кивнул, его бархатная маска склонилась в том же чётком, вежливом жесте.
– Взаимно. Вы – хороший собеседник. Способны слушать и делать неочевидные выводы. Редкое качество.
Он поднялся, и снова эта плавность движений, эта легкость силуэта заставила моё сердце ёкнуть. Но прежде чем я успела что-то сообразить, он уже растворился в полутьме кафе, оставив после себя лишь лёгкий, чистый запах – не парфюма, а просто свежего воздуха и чего-то ещё, неуловимого.
Я сидела за столиком, держа остывшую чашку, и в голове у меня царила непривычная тишина. Тревога и смятение последних дней куда-то отступили. Их место заняло странное, ясное чувство. И осознание одного простого факта: за маской бархата мог скрываться кто угодно. Но той лёгкости, которую я только что ощутила, я не чувствовала никогда и ни с кем.
Когда объявили окончание вечера и гости начали расходиться, снимая маски и обмениваясь на прощание смущёнными улыбками, я почувствовала странную смесь облегчения и лёгкой грусти. Вечер выполнил свою миссию – отвлёк, напомнил о другом мире. Я уже накидывала своё пальто оверсайз, собираясь раствориться в ночи, как вдруг передо мной возник тот самый парень в бархатной маске.
Он стоял неподвижно, не суетясь, и в его позе не было ни навязчивости, ни неуверенности. Просто ждал, пока я его замечу.
– Простите, – сказал он тем же ровным, спокойным голосом, что и за столиком. – Я не хотел вас задерживать, но…
Я замерла, глядя на него сквозь остатки полумрака в прихожей кафе. Его маска теперь казалась ещё более таинственной. Он протянул руку. В длинных, тонких пальцах была аккуратно сложенная бумажная салфетка из кафе.