Константин Погудин
Хлеб и порох
Роман в десяти главах
Глава первая. Горлице-Тарнов, май 1915
1
Земля вздохнула, как живая, и этот вздох перешёл в непрерывный, раздирающий слух гул.
Штабс-капитан Георгий Александрович Добровольский стоял на бруствере окопа, в который уже третьи сутки не могли доставить горячей пищи, и смотрел на запад. Там, за колючей проволокой, за ничьей землёй, усеянной неубранными телами, немцы били из тяжёлых орудий. Били методично, с немецкой аккуратностью, как молотобоец по наковальне.
– Ваше благородие! – крикнул снизу фельдфебель Огурцов, старый солдат с георгиевским крестом ещё с японской войны. – Дозвольте людям укрыться? Накроет ведь!
Георгий не ответил. Он смотрел, как в двух верстах левее взлетает на воздух блиндаж третьей роты. Бревна, тела, пулемётные ленты – всё смешалось в чёрном грибе, медленно оседающем в майское небо.
– Извольте видеть, – сказал он не то Огурцову, не то самому себе. – На один наш выстрел – триста ихних.
Он спрыгнул в окоп, и в ту же секунду над его головой, там, где только что была его грудь, воздух рвануло с такой силой, что Георгия отбросило к противоположной стенке. Он ударился спиной, потерял на мгновение дыхание и увидел, что Огурцов лежит ничком, неестественно вывернув руку.
– Огурцов! – Георгий подполз, перевернул фельдфебеля. Тот был жив, но из правого уха тонкой струйкой текла кровь. Контузия.
– Ваше… – Огурцов шевелил губами, но звука не было.
Георгий поднялся на колени. Окоп заволакивало дымом известковой пыли, смешанной с пороховой гарью. Люди сидели на дне, вжав головы в плечи, кто-то молился, кто-то плакал, не скрывая слёз. Мальчишка-прапорщик Щерба, вчера только прибывший из училища, стоял бледный, как полотно, и крестился мелко, часто, не переставая.
– Щерба! – крикнул Георгий, но голос его потонул в новом разрыве. Он подошёл, взял прапорщика за плечо, встряхнул. – Соберитесь. Люди смотрят.
Щерба повернул к нему лицо – глаза у него были совершенно белые, как у слепого.
– Господи, – прошептал он. – Господи, спаси и сохрани. Господи…
2
Рота Добровольского держала участок в триста шагов. При полном штате полагалось двести пятьдесят штыков. У него оставалось сто семнадцать, и это считалось ещё хорошо – соседний батальон после вчерашнего налёта насчитывал сорок человек.
– Снаряды! – кричал командир полка полковник Вересаев в телефонную трубку, и его багровое лицо наливалось кровью так, что казалось, лопнет. – Где снаряды, я вас спрашиваю?! Мне людишки нужны, а не… Что? По три на орудие? Да вы что там, с ума посходили?
Георгий стоял в двери блиндажа и слушал. Он знал, что ответят из штаба дивизии. Ответят, что снарядов нет. Что сочувствуют. Что держаться.
Полковник бросил трубку, вытер пот со лба.
– Добровольский, – сказал он глухо. – Держись. Велено держаться до последнего.
– А толку-то, Николай Иванович? – спросил Георгий, сам удивляясь своей дерзости. – Из пушек стрелять нечем, патроны на исходе, люди трое суток не спали. Чем держаться-то? Грудями?
Вересаев посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
– Тем и держаться, – сказал он. – Грудями. Приказ главнокомандующего. Ни шагу назад.
Он отвернулся к столу, где лежала карта, изрисованная синими и красными карандашами.
– Ступай, капитан. Бог не без милости.
Георгий вышел. Бог не без милости. Легко говорить тому, кто сидит в блиндаже, когда снаружи ад. Он вспомнил отца, деревенского священника из-под Пскова, который каждое воскресенье говорил о милосердии Божием. Интересно, что бы сказал отец, увидев это? Увидев, как рвёт людей на куски, как хоронят заживо, как потом собирают в мешки то, что осталось?
3