– Дай Бог вам, господин офицер, – сказала она тихо. – Дай Бог дойти.
– А ты? Ты куда?
– А я за ними, – она кивнула на раненых. – Куда ж ещё.
Лошадь тронула, повозка покатила по пыльной дороге. Георгий смотрел вслед, пока она не скрылась за поворотом.
– Матрена, – повторил он про себя. – Тамбовская.
Почему-то это имя запомнилось. Запомнились серые глаза и спокойный голос: «Все мы под Богом».
7
Ночью они наткнулись на обоз. Тысячи людей, лошадей, повозок – всё смешалось в одном потоке, текущем на восток. Великое отступление – так назовут это позже. А пока это просто беженцы, отступающие солдаты, потерявшие свои части, дезертиры, раненые, санитарные фургоны, артиллерийские упряжки без пушек, пушки без упряжек.
Георгий приказал пристроиться к обозу. Люди падали с ног. Козлов нёс на спине Щербу, который то смеялся, то плакал, то молился.
– Оставьте меня, – бормотал Щерба. – Оставьте, я вам обуза. Господь примет.
– Молчи, – отвечал Козлов. – Господь-то примет, да нам отвечать.
Георгий шёл и думал. О чём? О том, что в Петербурге, в штабах, наверное, уже пьют чай и обсуждают стратегию. О том, что где-то там, в тылу, его мать и сестра молятся за него. О том, что через месяц, если повезёт, он снова увидит Машу. А если не повезёт?
Он отогнал эту мысль. Не повезло уже тысячам. Десяткам тысяч. Сотням тысяч.
На рассвете они остановились у какой-то деревни. Хаты стояли пустые – жители ушли или попрятались. Георгий разрешил занять две крайние избы, выставить караулы и отдыхать до вечера.
Сам он сел у окна, достал из кармана письмо сестры, перечитал. «Свидимся ли?» Не знаю, Маша. Не знаю. В этой войне никто ничего не знает.
Он закрыл глаза и увидел Матрену. Её серые глаза, её спокойный голос. Странно – в аду, который они оставили позади, она была единственным светлым пятном. Как икона в сгоревшей церкви.
– Господи, – прошептал он, сам не зная, молится или просто говорит. – Зачем всё это? Зачем?
Ответа не было. Только ветер шумел в ветлах за окном, да где-то далеко, на западе, всё ещё гремело.
Глава вторая. Петроград. Октябрь 1916
1
Лиговка в октябре – это грязь под ногами и серое небо над головой.
Алексей Меньшов стоял в очереди с шести утра. Хлебная лавка должна была открыться в восемь, но народу собралось уже столько, что хвост тянулся до самого угла, заворачивал и терялся где-то в подворотне.
Холодно. Пальтишко у Алексея было ещё с отцовского плеча, худое, продуваемое всеми ветрами. Он сунул руки в рукава, притоптывал, чтобы согреться, и смотрел на затылок стоящего впереди мужика. Мужик был в тулупе, богатом, с бобровым воротником – из купцов, видать. Тоже в очередях стоит, как все. Времена нынче такие: у кого деньги есть, и те хлеба не достанут без очереди.
– Говорят, вчера на Песках бунт был, – сказала сзади старуха в платке. – Лавку разнесли, хлеб растащили. Казаков вызывали.
– И что казаки? – спросил кто-то.
– А что казаки? В толпу стреляли. Троих убили.
– Господи Иисусе, – перекрестилась старуха. – До чего дожили.
Алексей молчал. Он думал о матери. Мать лежала дома, в их каморке на пятом этаже, и кашляла так, что стены дрожали. Доктор сказал – чахотка. Нужно питание, молоко, яйца. А где взять? На получку с забота едва хватало на хлеб и картошку, да и то впроголодь.
Очередь медленно двигалась. К восьми подвезли хлеб – три подводы, крытые рогожей. Народ заволновался, полез вперёд. Околоточный с двумя городовыми пытались удержать порядок, но их просто сметали.
– Братцы! – закричал кто-то. – Не напирай! Всем хватит!