Никто не слушал. Алексей почувствовал, что его отрывают от земли, несут куда-то. Он уцепился за косяк двери, устоял.
Через полчаса, когда он наконец добрался до прилавка, хлеба уже не было. Остались только полбуханки на завтра.
– Мука кончилась, – сказал приказчик равнодушно. – Завтра приходи.
– У меня мать больная! – закричал Алексей. – Ей сегодня надо!
Приказчик пожал плечами и закрыл ставню.
2
Алексей вышел из лавки, сел на тумбу. Голод тянул под ложечкой, но это было привычно. А вот мысль о матери – нет. Мать умирала, а он не мог достать ей даже куска хлеба.
Мимо проехала карета. Красивая, с гербом на дверце, запряжённая парой серых рысаков. В карете сидел офицер в шинели с бобровым воротником – молодой, красивый, с усталым, но сытым лицом. Рядом с ним – дама в шляпке с вуалью, вся в мехах.
Алексей смотрел на них, и в груди у него закипало что-то чёрное, горячее. Они едут, сытые, довольные, а его мать лежит в каморке и кашляет кровью. Их карета стоит как годовой заработок рабочего. Их воротник – как десять пудов хлеба.
– Сволочи, – прошептал он. – Жирные сволочи.
Он не знал, что офицер в карете – это Георгий Добровольский, только что приехавший в отпуск после госпиталя, где провалялся три месяца с тяжёлой контузией. Не знал, что дама в мехах – его сестра Маша, которая вытащила брата с того света, дежуря у его койки день и ночь. Не знал, что Добровольские едут не на бал, а к доктору – у Георгия до сих пор кружилась голова и тряслись руки после контузии, и Маша везла его к лучшему невропатологу столицы.
Алексей ничего этого не знал. И не хотел знать. Он видел только сытые морды и бобровые воротники. И ненавидел их лютой ненавистью.
3
Вечером он пошёл на сходку.
Собирались в подвале на Выборгской стороне, в старом доходном доме, где жильцы давно уже не платили за квартиру и топили чем попало. В подвале было сыро, пахло плесенью и махоркой, но народу набилось человек тридцать – рабочих с Путиловского, с Балтийского, с Трубочного.
За столом сидел пожилой человек в косоворотке, с бородкой клинышком – товарищ Андрей, как его называли. Говорил он тихо, но все слушали, затаив дыхание.
– Товарищи, – говорил товарищ Андрей. – Война показала, чего стоит царское правительство. Армия без снарядов, народ без хлеба, заводы без топлива. А они? Они продолжают пировать. Распутин при дворе крутит царицей, как хочет. Министры меняются каждую неделю. Генералы проигрывают одно сражение за другим.
– Доколе? – крикнул кто-то из задних рядов.
– Доколе народ терпеть будет, – ответил товарищ Андрей. – А народ уже не терпит. Вон, вчера на Песках лавку разнесли. Это только начало.
Алексей слушал, и чёрное, что кипело в нём утром, находило слова, обретало форму. Да, они виноваты. Они, с их каретами и воротниками. Они, с их гербами и титулами. Они, с их равнодушием к голодным детям и умирающим матерям.
– А что делать? – спросил он, вставая.
Товарищ Андрей посмотрел на него внимательно.
– А ты как думаешь, парень?
– Бороться, – сказал Алексей. – Нас много, их мало. Взяться всем миром – и скинуть.
– Правильно, – кивнул товарищ Андрей. – Но бороться надо с умом. Не просто бузить, а организованно. Партия есть у рабочих. Партия большевиков.
После сходки к Алексею подошёл молодой парень в кепке – ровесник, чуть постарше.
– Слышь, Меньшов, – сказал он. – А ты не боишься?
– Чего бояться? – удивился Алексей.
– Всего, – парень усмехнулся. – Городовых, тюрьмы, каторги.
– У матери моей чахотка, – ответил Алексей просто. – Ей доктор сказал – до весны не доживёт, если так пойдёт. А я ничего сделать не могу. Так чего мне бояться? Всё равно пропадать.