Ответа не было. Только гул канонады и крики раненых.
5
В этот момент из овражка, что тянулся позади позиций, показались санитарки. Их было трое: две пожилые монашки и одна молодая девушка в сером платке, из-под которого выбивалась светлая коса. Они тащили носилки.
– Куда?! – заорал Георгий, бросаясь к ним. – Назад! Здесь бой!
Девушка подняла голову, и он увидел её глаза. Серые, большие, смотревшие прямо в душу. Она была похожа на его сестру Машу, только старше, взрослее, с горькой складкой у губ.
– Там раненые, – сказала она спокойно. Так спокойно, как будто речь шла о сборе грибов. – Мы их заберём.
– Вы с ума сошли! – Георгий схватил её за плечо. – Сейчас начнётся… Ложись!
Он повалил её на землю за мгновение до того, как над ними взорвалась шрапнель. Осколки взбили пыль в двух шагах. Монашки прижались к стенке оврага.
– Дура! – закричал он ей в лицо, когда разрывы стихли. – Тут же смерть!
Она высвободила плечо, поправила платок.
– Все мы под Богом, господин офицер, – сказала она тихо. – И раненые под Богом, и мы. Пустите, мне людей выносить надо.
И она поползла вперёд, туда, где из окопа доносились стоны.
Георгий смотрел ей вслед, и вдруг ему стало стыдно. Стыдно за свой страх, за свою злость, за то, что он, офицер, думал об отступлении, когда эта девушка ползёт под пули.
– Прикройте их! – крикнул он своим. – Огонь!
Солдаты, у кого остались патроны, открыли стрельбу. Санитарки тащили первого раненого – молодого парня с перебитыми ногами. Потом второго. Потом третьего.
Георгий видел, как одна из монашек упала и не поднялась. Пуля попала ей прямо в сердце. Вторая монашка перекрестилась и потащила раненого дальше. Светловолосая девушка даже не обернулась.
– Кто это? – спросил он у Козлова.
– Сестра милосердия, вашбродь. Из наших, из тамбовских. Матреной звать. Мужик у ей в армии, вот она и подалася за ним следом. Детей у свекрови оставила и подалася.
6
К вечеру пришёл приказ об отходе. Фронт рухнул. Немцы прорвались на стыке армий, и теперь надо было спасать то, что осталось, чтобы не попасть в окружение.
Георгий собрал остатки роты. Сорок семь человек из ста семнадцати. Огурцова несли на плащ-палатке – контузия оказалась тяжёлой, он так и не пришёл в себя. Прапорщик Щерба сидел на дне окопа и мелко, часто смеялся, глядя в одну точку.
– Щерба, вставайте, – сказал Георгий. – Уходим.
– Смешно, – ответил Щерба. – Очень смешно. Господь-то, Он с ними, с немцами, оказывается. А мы так, для смеху.
– Вставайте, говорю.
Георгий поднял его за шиворот, встряхнул. Щерба посмотрел на него осмысленно на секунду и снова засмеялся.
– Ведите его, – приказал Георгий двум солдатам. – Свяжите, если что.
Они вылезли из окопа и пошли на восток. Шли молча, без песен, без разговоров. Сзади гремело – немцы добивали то, что осталось от позиций.
На перекрёстке дорог Георгий увидел санитарную повозку. Матрена сидела на козлах, правя лошадью. В повозке, на соломе, лежали раненые.
– Эй! – окликнул он. – Матрена!
Она обернулась. Лицо у неё было серое от усталости, платок сбился набок.