К вечеру артобстрел стих. Тишина стояла такая, что закладывало уши. Георгий обходил позиции. Солдаты сидели у стенок окопа, тупо глядя перед собой. У некоторых тряслись руки – нервная дрожь, с которой ничего нельзя было поделать.
– Вашбродь, – окликнул его рядовой Козлов, пожилой мужик из тамбовских. – А правда, што у нас снарядов нету вовсе?
– Есть снаряды, – соврал Георгий. – Подвозят.
Козлов покачал головой.
– Не, вашбродь, вы не серчайте. Я ж понимаю. Свои глаза, не чужие. Немец лупит, а мы молчим. Так не воюют. Так… того…
Он не договорил, махнул рукой и полез в карман за кисетом.
Вдали, на западе, загремело снова. Там начинали обработку следующего участка. Немцы методично прогрызали русскую оборону, как мышь прогрызает сыр. Горлицкий прорыв – так потом назовут это историки. А пока это просто смерть, которая идёт с запада на восток со скоростью артиллерийского снаряда.
– Господин капитан!
Георгий обернулся. К нему бежал связной, мальчишка лет шестнадцати, приданный от дивизионных.
– Вам пакет! Из санитарного поезда.
Георгий разорвал конверт. Крупный, женский почерк: «Дорогой Жорж! Мама шлёт тебе благословение. Я приехала на фронт, работаю сестрой в передовом отряде. Если будет возможность, свидимся ли? Твоя Маша».
Маша. Сестра. Он и забыл, что она закончила курсы. Глупая, милая девочка, зачем ты здесь? Здесь не место женщинам. Здесь вообще никому не место.
Он сунул письмо в карман гимнастёрки и пошёл дальше.
4
Наутро немцы пошли в атаку.
Георгий увидел их серые шинели, когда рассвело. Они шли ровными цепями, перебежками, с офицерами впереди. И шли не десятки – сотни. Тысячи.
– Цепь! – заорал он. – К бою!
Солдаты вскакивали, хватали винтовки, припадали к брустверу. Затрещали выстрелы – редкие, жидкие. Соседняя рота молчала – видно, там уже никого не осталось.
– Береги патроны! – кричал Георгий. – Бей наверняка!
Он сам стрелял из нагана, целясь в офицеров. Один упал, другой, третий… Но цепь всё шла.
– Вашбродь! – закричал Козлов. – Они в обход!
Георгий глянул влево. Там, где кончалась его рота, начиналась пустота. Никого. Соседи отошли или погибли – теперь уже не важно.
– Огурцов! – крикнул он, забыв, что фельдфебель контужен. – Принимай левый фланг! Выдвигай людей!
Но Огурцов не откликнулся. Георгий нашёл его взглядом – старый солдат сидел на дне окопа, закрыв глаза, и раскачивался вперёд-назад, как молящийся еврей у стены плача.
– Чёрт! – выругался Георгий и побежал сам.
Он успел. Успел собрать человек двадцать, выставить их вполоборота, открыть огонь по заходящим с фланга немцам. Те залегли, начали окапываться. Но это была лишь отсрочка.
– Патроны! – крикнул кто-то. – Патроны кончились!
Георгий сунул руку в подсумок – пусто. В нагане осталось три патрона.
Он посмотрел на небо. Майское, голубое, мирное небо. Как будто не было этой войны. Как будто можно было просто лечь на траву и смотреть на облака.
– Господи, – прошептал он одними губами. – Если Ты есть – зачем?