Константин Погудин
Кольцо для пепла
Глава 1. Чужой праздник
Апрельская слякоть хлюпала под сапогами, норовя затечь за голенище. Павел Андреевич Нечаев прикурил от сырой спички с третьей попытки, жадно затянулся и, прихрамывая, зашагал к подъезду. Дом на Котельнической набережной высился над Москвой-рекой, как гранитный страж новой эпохи. Элитный. «Генеральский». Здесь пахло не щами из коммунальной кухни, а дорогим табаком и казенным спокойствием.
Нечаев таких домов не любил. Здесь все было слишком чисто, слишком тихо. И трупы здесь, думал он, должны быть такими же аккуратными – чтобы без шума, без лишней крови, желательно с запиской, где все объяснено.
В прихожей квартиры на седьмом этаже пахло валерьянкой и ладаном. Майор кивнул дежурному, предъявил корочки и прошел в кабинет. Тело уже увезли, остался только меловой контур на паркете возле тяжелого письменного стола и кисловатый запах пороха, который не выветривался даже сквозь затхлую роскошь тяжелых портьер.
– Стрелял из нагана, – доложил молоденький лейтенант, вытягиваясь перед майором. – В висок. Пуля навылет. Записка на столе.
Нечаев взглянул на листок под стеклом. Крупный, нервный почерк:
– Почерк экспертам, – бросил он лейтенанту, не оборачиваясь. – Вдова где?
– В спальне, товарищ майор. Врач с ней. Сердечные капли.
– Зовите.
Вдова, Анна Сергеевна, оказалась женщиной лет тридцати пяти, красивой той холодной, музейной красотой, которая быстро увядает без должного ухода. Сейчас она была бледна, глаза опухли, но даже в горе она держала спину прямо, как аршин проглотила.
– Майор Нечаев, – представился он, присаживаясь на краешек стула. Нога заныла сильнее, предвещая дождь. – Соболезную. Понимаю, тяжело, но вопросы задать нужно. Скажите, Анна Сергеевна, муж в последнее время был сам не свой? Жаловался на что?
– Нет, – голос у вдовы был ровным, как стекло. – Работа, конечно, тяжелая. Секретный объект. Он никогда не рассказывал. Но домой возвращался уставшим, но спокойным. Мы… мы собирались на майские на дачу. Он сам предложил.
– Ссор не было?
– Что вы! Мы душа в душу. Павел Алексеевич был замечательным мужем.
Нечаев слушал и чувствовал фальшь. Слишком правильно. cлишком гладко. Слова были как камешки, которые женщина доставала из мешочка и выкладывала на стол по порядку. Он оглядел комнату. На тумбочке – фотография в рамке: молодой ученый, тот самый Павел Алексеевич Воронцов, и она, в подвенечном платье. Счастливые.
– Можно взглянуть? – Нечаев взял фотографию. На снимке рука Воронцова лежала на плече жены, и на безымянном пальце явственно поблескивал массивный золотой обручальный перстень. – Он всегда носил кольцо?
Вдова моргнула. Впервые в ее глазах мелькнуло что-то живое – растерянность? Страх?
– Всегда, – ответила она чуть тише. – Мы двадцать лет назад поженились, еще студентами. Он говорил, что кольцо – это его талисман. Никогда не снимал.
– А сегодня? – Нечаев прищурился. – На руке кольца не было. Следователи не нашли.
– Не знаю, – Анна Сергеевна вдруг схватилась за виски. – Голова болит. Я… я не помню. Может, снял, когда руки мыл? Или в сейфе?
– Где сейф?
– В кабинете. За портретом Менделеева.
Нечаев, кряхтя поднялся, прошел в кабинет. За портретом обнаружился вмурованный в стену сейф. Закрыт. Кода вдова не знала.
– Вскрыть, – приказал он.
Через час приехали специалисты. В сейфе лежали паспорт, облигации, ордена и толстая пачка немецких марок, перетянутая аптечной резинкой. Никакого кольца.
– Трофейные? – кивнул на марки Нечаев.
– Работа, – пожал плечами эксперт. – Он же физик. Могли и в командировке дать.
Нечаев забрал фотографию, записку и уехал в управление. Нога ныла нещадно. Хромая, он поднялся к себе в кабинет – тесную клетушку с выцветшими обоями, где на подоконнике вместо цветов стояла пепельница, полная окурков «Беломора».
Он снова смотрел на фото. Кольцо было простое, но заметное – широкое, золотое, витой работы. Такие делали в двадцатых, еще в артелях. Снять его просто так, перед смертью? Зачем? Чтобы не мешало спускать курок? Чушь. Если человек решил застрелиться, его мало волнует, мешает кольцо или нет.