Я закрыла лицо руками. «Снова. Каждый божий день». Фикус у окна, тот самый, что на прошлой неделе принял на себя основную мощь взбунтовавшегося кваса, встревоженно заерзал листьями. С тех пор, когда он нервничал, с его широких листьев сочился лёгкий пар. Он, бедняга, теперь икал испарениями.
Дверь скрипнула. На пороге стоял Лориэн, мой отец и самый терпеливый алхимик во всём Элизиуме. На нём был халат, покрытый пятнами неизвестного происхождения, а в руках он держал что-то, туго обёрнутое в бархат.
– Привет, солнышко, – сказал он, невозмутимо оглядывая сцену: мокрую кровать, взбесившийся чайник в папоротнике, икающий фикус. – Я слышал… активизацию флюидов. И приготовил кое-что.
Он развернул бархат. На его ладони лежал гладкий, красивый камень цвета морской волны, испещрённый серебристыми прожилками.
– Это новый стабилизатор, – объявил он торжественно. – Найден в русле Ручья Снов после вчерашнего… э-э-э… неожиданного ливня. Обладает мощными гармонизирующими свойствами. Держи.
Он протянул мне камень. Я взяла. Он был тёплым и сухим. Чудесным, божественно сухим. На секунду мне показалось, что влажность в комнате действительно спала.
– Спасибо, пап, – я искренне улыбнулась. Камень был красив. И, что важнее, бесполезен. Таких «стабилизаторов» у меня уже была целая коробка: особые ракушки, кристаллы с дырками, засушенные жабьи лапки (это было неприятно). Ни один не работал дольше пяти минут.
Лориэн ласково потрепал меня по мокрой от капель голове.
– Всё наладится, Амбриэль. Ты просто… очень живая. И твоя стихия живая. Вместо того чтобы подчинять её, попробуй договориться. Как с непослушным, но очень талантливым ребёнком.
– Он только что обварил твой папоротник, – напомнила я, кивая на чайник.
– Хм. Ну, иногда и талантливые дети бывают разрушительными, – философски заметил отец. – Завтрак будет готов через полчаса. Постарайся… не вызвать потоп на кухне. Мать просила.
Он ушёл, оставив меня наедине с моим сырым царством. Я посмотрела на камень в руке. Он уже покрылся тончайшей плёнкой влаги, будто вспотел. Моя влага. Я сунула его в карман ночной рубашки, подошла к окну и откинула занавеску.
Капелька под солнцем, моя утренняя будильщица, наконец сорвалась с чёлки и упала на пол. Тук. Начинался новый день в Капельке. День, который, я чувствовала это в каждой своей мокрой косточке, готовил для меня что-то особенное. И, скорее всего, очень, очень влажное.
Глава 2: День сурка (но мокрого)
Завтрак прошёл относительно спокойно, если не считать, что молоко в моей кружке самопроизвольно взбилось в пену и пыталось сбежать через край, а масло на хлебе таяло с неестественной, грустной скоростью, оставляя масляные слёзы на тарелке. Мать смотрела на это с привычной, слегка утомлённой резиньяцией. Отец что-то помешивал в котле, бормоча про «эмульгацию бытового отчаяния».
Мне нужно было выйти. В доме было душно от концентрированной семейной любви и вечно витающей в воздухе влаги. Я надела самый простой и тёмный плащ – он лучше всего скрывал неизбежные пятна – и выскользнула в сонные улочки Капельки.
Город просыпался. С названием нашим вышла забавная история. Основатели, впечатлённые мягким климатом и обилием родников, назвали его «Капелла». Но столетия местного говора и моё, как уверяют некоторые, незримое влияние сделали своё дело. Теперь это была Капелька. Ирония была толще утреннего тумана над рекой.
Первым на моём пути встал садовник Громов, мужчина с лицом, как у вспаханного поля, и вечно подозрительным взглядом. Он копался у ограды ратуши, но завидев меня, замер, зажав лопату, как копьё.
– Водова! – прогремел он. – Это ты?!
– Доброе утро, дядя Громов, – вежливо ответила я, уже чувствуя, как по спине пробегает холодок предчувствия.
– Утро было добрым! – поправил он, тыча лопатой в сторону ратуши. – Пока я не обнаружил ЭТО!
«Это» оказалось великолепным, буйным, тропическим чудовищем. Лиана толщиной в мою руку, усыпанная алыми, невиданными цветами, обвила колокольню с такой нежностью и плотностью, будто решила с ней пожениться. С земли тянулись ещё побеги, похожие на щупальца. От всей этой красоты пахло оранжереей и лёгким безумием.