Мой проводник, угрюмый старший ученик, наконец остановился у неприметной дубовой двери в самом конце коридора Северного крыла, прозванного, как я позже узнала, «Камнепадом» – за его мрачную акустику и вечные сквозняки.
«Твоя клетка,» – буркнул он, сунув мне железный ключ. – «Утром разберешься, где что.»
Дверь со скрипом поддалась. Комната была крошечной. Пять шагов в длину, три в ширину. Каменный пол, голые стены, узкая кровать с тонким матрасом, простой стол и стул, прикованные к стене цепями (чтобы не раскачивались, как объяснил мне позже Каян). Но… напротив двери было окно.
Не узкая бойница, а настоящее, хоть и небольшое, арочное окно. И оно целиком было заполнено морем.
Я ахнула, бросив мешок на пол. Подошла, задевая локтями стены. Отсюда, с огромной высоты, Северное море открывалось во всей своей яростной красоте. Оно было не лазурным и ласковым, а цвета стали и темного свинца. Волны, вздымавшиеся далеко внизу, разбивались о подножья скал клубящейся белой пеной, которая казалась вечной. Небо на горизонте было низким, серым, сшитым с водой такими же свинцовыми нитями дождя. Грохот прибоя, приглушенный толщей стен и стеклом, все равно доносился сюда – низкий, мощный, неумолчный рокот. Это был звук свободы и силы, абсолютно недосягаемых в этой каменной клетке.
Я стояла, прижав ладони к холодному стеклу, чувствуя, как слезы снова подступают. Но теперь – от иного. От этого жестокого, прекрасного противоречия. Они заперли меня в самом тесном углу крепости, но дали в спутники целую стихию. Маленькая комната и бесконечное, бушующее море. Я, Элли Соррен, с моим жалким, непонятным даром, и этот древний, равнодушный океан. Мы оба были здесь пленниками, и мы оба бушевали изнутри.
Именно эту яростную тоску я и принесла на следующий день в Забытую Оранжерею. Это место нашёл для меня Каян – или, вернее, оно нашло нас обоих.
Я забрела туда, спасаясь от взглядов и духоты каменных коридоров, но не в силах вынести ещё один час, глядя на недостижимую мощь моря из своей конуры. Оранжерея пряталась у восточной стены, под сенью обрушившегося купола. Стекла были выбиты, и внутрь свободно залетали морской ветер и редкие птицы. Но под древним, могучим плющом, оплетавшим каркас купола, буйствовала жизнь: в треснувших кадках и прямо в щелях пола цвели причудливые, мясистые цветы, шелестели серебристые папоротники, неизвестные мне лианы цеплялись за камни. Это был оазис хрупкого, упрямого жизнелюбия посреди сурового камня и ярости стихий.
Я сидела на обломке колонны, пытаясь совладать с вихрем внутри – страхом перед будущим, гневом на свою неспособность, острой тоской по дому, – когда услышала шаги. Не осторожные, а уверенные, тяжелые, но мягкие, словно человек шёл не по камню, а по лесной подстилке.
«Новичок из Камнепада?» – раздался голос. Низкий, спокойный, без тени той насмешки, к которой я уже начала привыкать.
Я подняла голову. В проёме сломанной двери стоял парень. Он был на голову выше меня, широкоплечий, но не грузный. Его простую рубаху из небеленого льна украшал лишь вышитый у ворота маленький дубовый лист. У него были тёмные, почти чёрные волосы, собранные в небрежный хвост, и лицо, которое не назвал бы красивым, но в котором было что-то прочное, надежное: широкие скулы, прямой нос, тёмно-карие глаза, смотревшие на мир с тихим, внимательным спокойствием. Он пах дождём, свежей землей и хвоей – полная противоположность солёному, металлическому духу моего окна.
«Я… я просто заблудилась,» – прошептала я, вытирая ладонью щёку.
«Здесь многие теряются,» – сказал он, входя. Его взгляд скользнул по моим заплаканным глазам, но он ничего не сказал об этом. «Я Каян. С Восточных склонов. А это,» – он широким жестом обвёл оранжерею, – «мой тайный сад. Вернее, наш. Растения – они не любят одиночества, но и не задают лишних вопросов.»
Он подошёл к горшку с увядающим кустиком, усыпанным мелкими синими цветами, прикоснулся к почве. Под его пальцами земля чуть вздыбилась, а листья распрямились, налились силой. Магия была тихой, ненавязистой, как шелест листвы. Она не требовала ничего, лишь отдавала.