Сердце колотится так сильно, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. Руки дрожат, факел качается, отбрасывая причудливые тени на стены.
Но любопытство, проклятое любопытство сильнее страха.
Делаю шаг вперёд, затем другой, затем ещё один – медленно, осторожно, готовая в любой момент развернуться и бежать.
Пламя моего светильника постепенно выхватывает из кромешной тьмы фигуру, сидящую на коленях в самом дальнем углу темницы. Это мужчина, раздетый до пояса, несмотря на лютый холод. Его голова бессильно упала на грудь, длинные рыжие волосы с золотым отливом спутаны, свалялись. В них почему-то перья – большие, коричневые, с белыми кончиками.
От его одежды остались только лохмотья, но даже сейчас видно, что когда-то она была дорогой, богатой – из красного сукна, расшитая золотыми нитями, с искусной вышивкой по краям.
Он с огромным трудом приподнимает голову, и я вижу его лицо.
Мужчина молод – на вид лет двадцать пять, не больше – и красив какой-то неземной, почти птичьей красотой. Но лицо его выглядит страшно изможденным, истощённым. Под глазами залегли глубокие тёмные тени, скулы резко выступают, губы потрескались.
– Кто ты? – часто дыша, бросаю я, останавливаясь в нескольких шагах от него.
Взгляд у пленника сначала кажется пустым, отрешённым, но глаза… глаза золотые, яркие, как у хищной птицы, как будто не совсем человеческие. Никак не могу понять, что с ними не так – то ли зрачки слишком большие, то ли радужка неправильной формы.
Его губы кривятся в чём-то похожем на улыбку, но больше напоминающем гримасу боли. Он силится что-то сказать, но ему явно трудно – голос не слушается, губы едва шевелятся.
– Соколом зовут, – наконец различаю я хриплый шёпот. – А ты? Кто ты ему?
По мере того как я приближаюсь ещё на шаг, свет факела выхватывает из тьмы всё больше деталей его фигуры.
И я вижу.
Вместо рук у мужчины крылья – огромные птичьи крылья, коричневые с золотым отливом, красивые, но сейчас они выглядят жалко. Они грубо, туго перетянуты толстыми цепями изо льда и железа, примёрзшими к оперению. Видно, что малейшее движение причиняет Соколу нестерпимую боль – он морщится, когда пытается пошевелить крыльями.
Он не человек. Какой-то оборотень, существо из легенд!
Поняв это, отшатываюсь назад и едва не роняю факел от ужаса.
– Не уходи! – неожиданно звонко, отчаянно долетает до меня, и голос звучит уже совсем по-другому – моложе, сильнее. – Не бросай меня тут!
С трудом беру себя в руки, заставляю дышать ровнее. Снова осторожно приближаюсь к пленнику – мне нужно понять, что это такое, кто он. Если это чудовище, монстр, опасный для людей – то нет ничего удивительного в том, что Морозко держит его на цепи и запер в темнице.
Но что-то внутри меня сопротивляется этой мысли, не даёт просто поверить в неё и уйти.
Какой-то он слишком красивый, слишком человечный на лицо. Ладно сложенный, с правильными чертами – совсем не похож на монстра.
Впрочем, успокаиваю себя, есть же всякие симпатичные опасные твари в славянской мифологии. Русалки, например – красивые, но топят людей. Или лешие, что заводят путников в чащу. Впрочем, мужчину-полуптицу вспомнить никак не получается из того, что я читала в детстве.
Что же он всё-таки такое?
Сокол часто, прерывисто дышит, и такое чувство, что тепло огня, исходящее от моего факела, его как-то приводит в чувство, оживляет – словно вода, брызнутая в лицо потерявшему сознание человеку.
Взгляд постепенно становится более живым, осознанным. Сокол уже увереннее держит голову, не роняет её на грудь. Одно его крыло слегка дёргается, пытаясь расправиться, цепи снова звенят, он болезненно морщится.
– Напугал я тебя? – спрашивает он, и голос звучит уже совсем по-другому – звонко, приятно, почти весело, несмотря на обстоятельства.
Освещаю факелом его крылья получше, разглядываю их, и не знаю, как спросить – почему у него вот это вместо рук, как так получилось.
Сокол чуть-чуть прикрывает золотые глаза, и на лице появляется горькая усмешка.
– Это моё благословение, – говорит он с иронией. – Посмеяться решил Морозко, потому что завидовал мне.
– За… – опускаюсь на колени рядом с пленником, не обращая внимания на то, что лёд тут же начинает пропитывать ткань рубахи холодом. Смотрю ему в лицо и вижу, как черты постепенно выправляются, становятся более живыми от тепла.