Морозко уже спускается по скользкой лестнице, всё ещё продолжая объяснять:
– Если б я его тогда просто так оставил, он бы мне пол-леса разметал в ярости! Это он с виду плюгавенький, а на самом деле – названный сын Сварога. Силы в нём достаточно.
В конце концов мы оба спускаемся в подземелье – я с факелом в руке, Морозко с посохом.
Но темница пуста.
Цепи лежат на полу – разорванные, покрытые инеем. В углу, где был прикован Финист, только соколиные перья – большие, коричневые с золотым отливом, разбросанные по камням. И немного крови – тёмные капли на сером камне.
– Где он?! – восклицаю я, оглядываясь по сторонам, ища хоть какой-то след.
– Сбежал, – мрачно констатирует Морозко, поднимая с пола одну из разорванных цепей и разглядывая её. – Как только тепло от твоего факела дошло до него ночью, видимо, набрался сил. Разорвал оковы и улетел.
Он поднимает голову, смотрит на меня, и в глазах читается беспокойство.
– Как бы теперь чего не наворотил, – добавляет он тихо. – Финист в гневе – это страшная сила.
После бегства Финиста между нами с Морозко как будто повисает какая-то неприятная недосказанность, тяжёлая и липкая. Он вроде бы и чувствует себя виноватым, но всё не решается заговорить об этом первым, не находит слов, чтобы объяснить, почему он так поступил.
А я не хочу начинать этот разговор сама. Мне неприятно, обидно, что он держал там пленника и забыл о нём. Да, я понимаю, что это случилось когда метель захватывала его разум. Но всё равно неприятно осознавать, что мой муж способен на такую жестокость, пусть даже непреднамеренную.
Так что мы сторонимся друг друга – проводим дни в одном доме, но почти не разговариваем, не касаемся друг друга, спим на разных краях постели. Это ужасно, мучительно, но ни один из нас не делает первый шаг к примирению.
Наконец Морозко не выдерживает этого молчания.
Заходит на кухню, где я сижу и пытаюсь заниматься чертежами нашего будущего дома, хотя рука не слушается, а мысли разбегаются.
– Мне нужно ехать, – говорит он, останавливаясь в дверях, не решаясь подойти ближе. – Искать Весну, передать ему ключи от терема. Время пришло.
Поднимаю на него взгляд, киваю молча.
– Взял бы тебя с собой посмотреть на масленицу, – продолжает он, и в голосе слышится сожаление, тоска. – Я привык на ней веселиться… Но сейчас не время.
Понимаю, что дело именно в этом – в богах, в Свароге, в том гневе, который мы на себя навлекли своим союзом. Морозко боится подставлять меня под удар, боится, что кто-то из богов увидит нас вместе и решит наказать.
– Хорошо, ступай, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без обиды.
А потом неожиданно для себя самой добавляю, потому что вдруг становится любопытно:
– Весна – это он? Мужчина?
Морозко наконец улыбается – впервые за несколько дней, прошедших с бегства Финиста. Улыбка получается лёгкая, почти мальчишеская, и от неё на сердце теплеет.
– Ну это только люди кличут его Весна-Красна, – объясняет он, и в голосе появляется что-то живое, весёлое. – А так это парень. Молодой, красивый. Ветреный правда и легкомысленный до невозможности. Но добрый.
После этих слов Морозко подходит ближе, на мгновение кладёт руку мне на плечо – тепло, нежно.
– Я скоро вернусь, – обещает он тихо.
А потом уходит – быстро, решительно, будто боится, что передумаю и скажу что-то ещё.
Остаюсь одна на кухне, слушаю, как за окном поднимается метель – Морозко уезжает в ней, скрывается от глаз богов и людей.
И вдруг чувствую, что можно ещё всё исправить, восстановить то доверие, которое дало трещину из-за истории с Финистом. Главное – поговорить друг с другом по душам наконец, без недомолвок и страхов. Рассказать ему всё, что думаю и чувствую. И выслушать его – по-настоящему выслушать, без осуждения.
Когда он вернётся, мы обязательно поговорим.
Обязательно.