Какой же он был дурак, что пошёл искать Ясного Сокола. Зачем ему понадобилось пытаться себя выгородить, найти свидетеля своей правоты? Нужно было просто остаться с ней, сесть рядом и рассказать всё как есть – честно, без прикрас. Но Дарнава же поняла бы – она всегда видела в нём не только зимнего духа, но и человека. Она бы простила. А он вместо этого попытался доказать, что Финист сам напросился. И теперь заплатил за эту гордыню самую высокую цену – может быть, больше никогда её не увидит.
Прошло уже около семи дней с тех пор, как Морозко уехал. Семь бесконечно долгих дней, в течение которых я себе места не нахожу в тереме – хожу из угла в угол, смотрю в окна, прислушиваюсь к каждому звуку снаружи.
Домовой молчит, только угрюмо смотрит на меня из своего угла, и это молчание пугает больше любых слов.
Главное – мне не у кого спросить, куда исчез Морозко и что с ним случилось. В голову лезут самые разные мысли: от того, что он пошёл добивать Финиста и застрял где-то, до того, что он решил скрыться от стыда, не в силах смотреть мне в глаза после истории с пленником.
О том, что на Морозко кто-то напал, что ему угрожает опасность, я предпочитаю вообще не размышлять. Убедила себя в том, что пока на дворе зима, пока его время, мой муж непобедим. Ничто не может причинить ему вреда в эти месяцы.
Все больше думаю о том, как его встречу. Что чувствую к нему, что скажу. Я уже почти готова простить Морозко, если он чувствует свою вину. Извиниться за то, что так холодно на него смотрела – мне кажется, именно в этом причина его долгого отсутствия.
Но что если нет? Что если он считает нормальным издеваться над другими, пусть он и считает, что Финист посягнул на что-то, что принадлежало ему? От этого дурно. Кого я выбрала?
В один из дней – кажется, восьмой или девятый – я выхожу на улицу подышать свежим воздухом, отвлечься от тревожных мыслей.
И замечаю капель.
Замираю на месте, глядя на то, как вода медленно капает с края крыши терема – прозрачная, сверкающая в редких лучах солнца.
И вдруг меня пронзает ужасное понимание: это первые мгновения весны. Зима отступает. А его всё нет.
Стою, не зная, что предпринять, что делать. Раньше я не задумывалась всерьёз о том, что меня теперь вечно будет окружать зима, что я буду бояться пробуждения природы, таяния снегов. Что весна станет моим врагом.
Подставляю ладонь под капли – и холодная вода падает на кожу, стекает между пальцами.
– Что-то он рано в этот раз, – раздаётся за спиной знакомое ворчание домового. – Весна-то. Ещё масленица толком не прошла, а уже оттепель.
Резко оборачиваюсь к нему, хочу что-то спросить, но домовой отводит взгляд. Уходит в терем, прихрамывая. А мое сердце заходится нехорошим предчувствием: что-то дурное произошло.
Бросаю взгляд на мужнин перстень, но огонек в нем горит ярко. Значит, жив Морозко и меня любит. Но почему он не дома?!
И вдруг вижу в небе большую тёмную тень – она всё увеличивается и увеличивается, стремительно приближается к земле.
Наконец в нескольких метрах от меня с громким хлопком крыльев приземляется огромный сокол – размером почти с человека, с коричневыми перьями, отливающими золотом.
Птица ударяется о землю когтями, и в следующее мгновение оборачивается юношей удивительной, почти неземной красоты.
С трудом узнаю в нём Финиста – того измождённого пленника из подвала.
Сейчас он выглядит совершенно по-другому. На нём богатый наряд из ярко-красного и явно очень дорогого сукна, отделанный золотой нитью: высокие кожаные сапоги, узкие штаны, расшитый кафтан, роскошный полушубок, подбитый соболиным мехом.
Рыжие с золотым волосы аккуратно уложены в длинную косу, в которую вплетены два больших соколиных пера – золотистых, сверкающих.
Сначала у меня отлегает от сердца. Финист больше не походит на умирающего: кожа у него выглядит свежей, здоровой, глаза ярко блестят, скулы едва тронуты румянцем, плечи гордо расправлены.
Словом, он полностью восстановился. Значит, Морозко ему вреда не причинил, не мстить он ездил.
Иду к Финисту быстрым шагом, собираясь заговорить с ним, спросить, не видел ли он Морозко.