Тот морщится, и на лице читается горечь.
– Забрал Сварог своё благословение, – хмуро произносит он, глядя на погасший очаг.
Без огня терем снова станет ледяным. Морозко снова начнёт превращаться в метель.
– Это ничего, – вдруг говорю я, и в голосе появляется уверенность.
Вынимаю из-за пазухи кольцо Морены – маленькое, серебряное, тёплое от моего тела.
Смотрю на него – на узор из переплетённых рун на ободке, на тёмный камень, который переливается в полумраке терема. А потом показываю Морозко, протягивая на открытой ладони.
– Сорока сказала, что с ним я сумею колдовать, – объясняю я. – Раз уж сделал ты меня своей хозяйкой и… невестой…
Морозко вдруг оживляется – в глазах вспыхивает надежда. Он быстро проходит к очагу, опускается на колени перед холодными углями.
– То научи меня, как огонь развести! – говорю я, подходя к нему и тоже опускаясь рядом на колени. – Наверняка ты заговоры знаешь. Древние, настоящие.
Морозко смотрит на меня долго, изучающе. Потом медленно кивает.
– Знаю, – отвечает он. – Морена меня многому научила, когда я был совсем молод. Научу и тебя.
Берёт мою руку с кольцом, поднимает к своим губам и целует костяшки пальцев – нежно, благоговейно.
– Спасибо тебе, Дарнава, – шепчет он. – За то, что не испугалась.
И я понимаю – мы справимся. Вместе.
Мы оба быстро подкладываем поленья в очаг – сухие, потрескивающие, пахнущие лесом и смолой. Морозко опускается на колени рядом со мной, держит свою ладонь над моей рукой – не касаясь, но близко, направляя.
Начинает читать заговор – низким голосом, нараспев, на древнем языке, который я не знаю, но который отчего-то откликается где-то внутри.
Повторяю его слова – неуверенно сначала, запинаясь на незнакомых звуках. Надеваю на палец перстень Морены – и чувствую, как по моим жилам течёт сила, горячая и мощная. Внутри пробуждается что-то древнее, незнакомое до этой поры, что-то, что всегда было частью меня, но спало, ожидая своего часа.
Протягиваю руку над поленьями, и огонь под моей ладонью вспыхивает – ярко, жарко, с треском и дымом.
Ладонь Морозко над моей начинает немного дымиться – словно лёд под лучами солнца тает, словно его сущность не выдерживает близости пламени. Но он не отдёргивает руку резко, убирает медленно, чинно, будто не хочет показать, что ему больно.
Разворачиваюсь к нему, вспоминая слова домового – Морозко может расплавиться от огня, испариться как утренний туман.
– Ты что? – одними губами шепчу я, хватая его за руку, разглядывая ладонь. – Ты же мог…
Он встаёт, вовремя ловит мои руки, прижимает их к своей груди – крепко, уверенно.
– Переживаешь что ли? – улыбается Морозко, и в глазах читается удовольствие от моего беспокойства.
– Конечно! – легонько стучу его по груди кулаком, не сильно, но с досадой.
– Я должен был руку твою направить, – объясняет он просто. – Иначе не получилось бы.
В это время огонь начинает согревать весь терем – быстро, жарко, наполняя воздух теплом. Только на сей раз он не волшебный, не созданный благословением Сварога, а настоящий, мой. Жаркий, пахнущий костром и дымом.
Морозко смотрит по сторонам – на стены, которые перестали покрываться инеем, на окна, где тает изморозь.
– И ты смогла, – говорит он с восхищением. – Жизнь в дом принесла!
Поворачивается ко мне, притягивает ближе.
И мы целуемся.