Как же он красив! Хоть и явно опасен для любой женщины, в ком не течёт кровь богини смерти и перерождения. Как могла Настенька этого не понять, не увидеть?
– Дай мне свою вещь! – просит Морозко серьёзно. – Пусть вечно со мной будет свидетельницей обета.
Ощупываю себя – платье, накидку, украшения. Да нет на мне ничего по-настоящему своего, ничего из моего прежнего мира. Всё – подарки Морозко.
Понимаю, что обет требует от меня какой-то жертвы, чего-то ценного.
Тогда хватаюсь за кольцо матери – то самое, что дала мне сорока. Снимаю его с пальца, поддеваю лезвием ножа, что Морозко носит за поясом, камень из оправы и протягиваю ему.
В камне оказывается небольшая дырочка – это не просто камень, а бусина, которую можно надеть на нить.
Морозко бережно берёт её, распутывает свою длинную косу – белые волосы рассыпаются по плечам – и надевает бусину на кожаный шнурок, который надевает на шею.
А мне взамен протягивает перстень – очень красивый, с синим камнем, как будто покрытым изморозью изнутри. Внутри камня словно теплится огонёк – живой, пульсирующий.
Сам надевает его мне на палец – медленно, торжественно, как на настоящей свадьбе.
– Так ты вечно будешь знать, жив ли я и что я тебя люблю, – говорит он тихо. – Пока огонь горит в камне – я с тобой.
После этих слов он крепко целует меня, притягивает к себе, осторожно стягивает с меня рубаху через голову.
Ночь с ним длится до самого рассвета.
Морозко могуч – в каждом движении чувствуется его сила, власть над стихией, древняя мощь. И его прикосновения неожиданно горячие, обжигающие, как если бы он был обыкновенным мужчиной, только очень сильным и страстным.
Осознаю, что хотел бы он – никогда не отпустил бы меня из своих объятий, держал бы вечно.
Но при этом он ещё и очень нежен, внимателен ко мне. И, как ни странно, искусен, будто не впервые с женщиной.
А ведь ещё недавно краснел как юноша!
И тут вспоминаю, что метелицы не просто так называли его своим женихом, своим суженым. И наверное, не случайно беснуется за окнами вьюга именно сейчас.
Он – правда их спутник, их часть. Только всё это было для него проявлением силы, удали, характера своего, дикой природы стихии. Но не любовью. Никогда не любовью.
Он только сейчас по-настоящему полюбил – впервые за всё своё долгое существование.
А метелицы потому так и бесятся за окнами, что именно сегодня его окончательно потеряли. Навсегда.
Под утро Морозко засыпает, притянув меня к себе – крепко обнимая, не отпуская даже во сне.
Рядом с ним удивительно тепло, почти жарко – и именно поэтому вспоминаю вдруг, что должна подбросить дрова в печку внизу. Что если они догорят совсем, и мой теперь уже муж обернётся снегом, рассыплется метелью?
С трудом выбираюсь из его объятий – он даже во сне не хочет отпускать, бормочет что-то неразборчивое и тянется за мной.
Натягиваю рубаху, оборачиваюсь.
Бросаю взгляд на Морозко – он спит на животе, уткнувшись лицом в подушку, и выглядит умиротворённым, спокойным. Белые волосы разметались по спине, по постели. Сильные руки покоятся на подушках. Шкуры прикрывают только ягодицы и половину спины.
Он прекрасен.
Начинаю автоматически заплетать косу, не отрывая от него взгляда, и понимаю – никому его не отдам и не отдала бы. Он для меня, что бы там ни думали боги, что бы ни приказывал Сварог.
И вдруг замечаю что-то странное.
Присматриваюсь.
Узоры инея на его коже полностью исчезли – та тонкая морозная вязь, что была на плечах, на спине, на груди. Нет её больше. А сама кожа будто стала чуть более загорелой, более тёплой по оттенку.