Полностью человеческой.
Сердце сжимается от понимания.
Пророчество сбылось.
Морозко нашёл ту, кто может дать ему дом и любовь. И обрёл человеческий облик – не временный, не зависящий от огня в очаге, а настоящий, постоянный.
Наклоняюсь и целую его в плечо – нежно, благодарно. Он даже не просыпается, только улыбается во сне.
А я тихо спускаюсь вниз, к очагу, чтобы подбросить дров и сохранить тепло в нашем доме.
Стоит мне спуститься вниз, как осознаю – дрова в очаге прогорели полностью, остались только угли. Но терем не становится ледяным, стены не покрываются инеем, а его хозяин наверху не превращается в метель.
– Обрёл он то, что искал, – раздаётся рядом знакомое бурчание.
Подскакиваю от неожиданности, оборачиваюсь – на лавке сидит домовой и смотрит на меня с довольным видом.
Становится неуютно, потому что я в одной рубахе и шерстяных носках – не самый подходящий наряд для разговора.
– Косу-то теперь спрячь, – бурчит он, кивая на мою распущенную косу. – Раз замужняя.
Улыбаюсь, чувствуя тепло в груди от этого слова. Замужняя.
Подхожу к очагу, подкладываю свежих дров, развожу огонь заново – на этот раз без магии, просто так, как делала это сотни раз в детстве на даче.
– Только что-то ему теперь будет, – продолжает причитать домовой озабоченно. – Боги не простят, Кощей не оставит…
Оборачиваюсь к нему, выпрямляюсь во весь рост.
– Я уверена, выдержит Морозко! – звонко сообщаю я.
Домовой вздыхает – тяжело, по-стариковски.
– А ты же и другим стихиям здесь служишь, – говорю я, желая перевести тему на что-то менее тревожное. – Весне, лету, осени?
– Но никто из них ещё от милости богов не отказывался, имея Кощея во врагах, – качает головой домовой. – Тот богиню-то на себе женить не испугался, Морену силой взял.
– А они… женаты? – продолжаю отвлекать его от мрачных мыслей. – Остальные стихии?
– Кто как, – вздыхает домовой. – Осень, поди, вечно бобылём будет. Все тут думали, что и на Морозко никто не позарится – у него ведь самый лютый нрав…
В это время сверху раздаются шаги, и домовой мгновенно замолкает, будто его водой облили.
Морозко спускается по лестнице – босиком, в одних штанах, с распущенными волосами.
«Лютый нрав?» – думаю про себя с усмешкой. Да это невозможно. Я никого в жизни не видела милее и покладистее. Да, он немного закрытый, сдержанный, но это потому, что если вечно все тебя сторонятся, боятся твоего прикосновения – сам начнёшь сторониться других, прятать свою душу за холодной маской.
Морозко подходит ко мне, держа в руках тёплую телогрейку – меховую, мягкую. Накидывает её мне на плечи, нежно целует в висок.
– Не простудись, хозяюшка, – шепчет на ухо, и голос звучит ласково, заботливо.
Его дыхание всё ещё чуть морозное, пахнет свежестью зимнего утра – должно же было что-то остаться в нём от зимнего духа, какая-то часть его изначальной природы.
Смотрю на него влюблёнными глазами, когда он отходит к очагу. Как такого мужчину можно считать злым, опасным?
Домовой продолжает бурчать – не иначе как по заведённому обычаю:
– Платок бы ей лучше снёс, а не телогрейку.