– Я его не брошу! – уверенно заявляю я домовому и прибавляю твёрдо: – Никогда. Что бы со мной ни случилось.
Домовой хмыкает – недоверчиво, с какой-то горечью.
– Зачем так смотришь? – оскорбляюсь я, чувствуя, как поднимается раздражение.
– Суть его – зима, – бурчит старичок, не отводя взгляда. – А она жалости не знает. Милосердия не ведает.
– Шутишь что ли? – к горлу подкатывает горячий ком обиды.
Даже становится обидно за Морозко. Вот этот тип, значит, у него в доме живёт, пользуется продуктами и защитой, а ещё наговаривает на хозяина!
– Не веришь – в подвал загляни, – говорит домовой, поднимаясь с лавки. – Да только когда он спать будет.
После этих слов домовой исчезает – буквально растворяется в воздухе, безошибочно уловив моё нарастающее бешенство.
Стою одна посреди кухни, сжав кулаки, и сердце колотится от гнева и… от чего-то ещё. От сомнения, которое домовой посеял своими словами.
«В подвал загляни».
Что там может быть такого, что изменит моё мнение о Морозко?
Ничего. Ничего не может быть.
Но мысль эта не даёт покоя весь остаток дня.
Ночью не могу уснуть – ворочаюсь с боку на бок, слушаю ровное дыхание Морозко рядом, смотрю на лунный свет, падающий через окно на пол. Всё время вспоминаю слова домового, как ни пытаюсь выкинуть их из головы.
«В подвал загляни».
«Суть его – зима, а она жалости не знает».
Понимаю, что не хочу знать тайны мужа – какое право я имею лезть в то, что он, возможно, скрывает? Но и не могу их не знать, не могу жить с этим сомнением, которое разъедает изнутри. Я должна видеть Морозко настоящим, со всеми его сторонами – светлыми и тёмными. Иначе моё счастье будет неполным, построенным на неправде, на том, что я сама себе придумала, а не на реальности.
Так что тихонько встаю с постели – осторожно, стараясь не разбудить его. Морозко даже не шевелится, спит глубоко, устав за день. Надеваю шерстяные носки, чтобы шаги не были слышны, накидываю телогрейку поверх рубахи и спускаюсь вниз по лестнице, ступая на самые края ступеней, где они меньше скрипят.
Внизу темно – только лунный свет проникает через окна, рисуя бледные квадраты на полу. Огонь в очаге почти погас, остались только тлеющие угли, дающие слабое красноватое свечение.
Начинаю обыскивать весь первый этаж – заглядываю за каждую дверь, проверяю каждый угол, простукиваю пол в поисках люка. Кухня, тронный зал, кладовая, сени – нигде нет двери в подпол, нигде даже намёка на то, что под домом есть что-то ещё.
– Он её заворожил, – раздаётся вдруг голос из темноты, и я подпрыгиваю от неожиданности.
Домовой сидит на лавке у погасшего очага и смотрит на меня немигающим взглядом.
– Да поди забыл об этом на радостях, – продолжает он тише, и в голосе звучит что-то зловещее. – И остальные забыли за хлопотами…
Последняя фраза похожа на страшное пророчество, на предупреждение о чём-то неизбежном и ужасном.
Делаю резкий шаг назад.
Домовой выглядит грозным в бледном свете луны, проникающем через окна. Тени резко ложатся на его морщинистое лицо, делая его черты угловатыми, почти пугающими – глубокие впадины вместо глаз, острые скулы, длинная борода, качающаяся как паучья паутина на ветру.
Он медленно вытягивает костлявую руку в мою сторону, указывая пальцем.
– Перстень его, – говорит он просто.
– А? – удивляюсь я, инстинктивно обхватывая левой рукой правую, где на пальце сидит кольцо, которое дал мне Морозко. То самое, с синим камнем, в котором теплится огонёк.