— А я иду к деду.
Юкке обогнул слугу и нервным торопливым шагом направился в кабинет.
Уже год как деда парализовало. Сам Юкке в тот день был в лицее, но со слов Лунни стало известно, что пожилой господин оступился на лестнице. В госпитале же подтвердили, что он перебил себе спину во время падения и ходить больше не сможет. Но они ничего не говорили о душевном здоровье старика.
А то за последний год невероятно ухудшилось. И если поначалу Юкке вывозил деда в сад, где они могли подолгу говорить — не то чтобы это было занимательно, но так он чувствовал, что у него еще оставалась семья, — то потом дед стал забывать имена, следом – слова, подолгу не отвечал. Казалось даже, он засыпает с открытыми глазами, но Юкке мог отличить застывший взгляд от осоловелого. За зиму он добился от деда лишь нескольких односложных ответов, а за лето — ни одного.
Все врачи, что бывали в их доме, подтверждали: это старческое. Говорили, что здесь даже Эликсир не поможет. Но на всякий случай Юкке попробовал и его. Однако чуда не случилось. Да он в общем-то и не ждал.
Чудеса — это не про него.
К примеру, его родители собирались отправиться в кругосветное путешествие на воздушном шаре и разбились еще на взлете, когда порыв ветра страшной силы бросил их корзину на башню лунного света. А ведь утром в тот день не было и облачка — буря началась в одночасье. Юкке и сам хорошо помнил синеву весеннего неба, когда махал им лентами на прощанье…
Это случилось семь лет назад.
А бабушка отравилась по глупости. Уже в те времена они не содержали ни повара, ни экономку, так что готовить ей приходилось самой. Она спутала крысиный яд с приправой и, сама же сняв пробу с лукового супа, свалилась замертво у плиты. Она была аристократкой, а не кухаркой. Глупой, но все же аристократкой.
Так что Юкке не ждал милости от судьбы. Он был уверен: его тоже ждет бесславный, нелепый конец. Возможно, скорый. Как знать, может, роковая случайность уже поджидает его по дороге на учебу или же в собственной комнате.
Но со свойственным ему безразличием Юкке не собирался изводиться по этому поводу. По крайней мере, он знает, что делать со своей жизнью.
Ждать конца.
Дедушка и впрямь отыскался в кабинете. Коляска с ним стояла около стены, уставленной стеллажами с книгами. Стеллажи были высокими, под потолок, так что рядом находилась открытая винтовая лестница, ведущая на второй ярус библиотеки. С нее-то дед и свалился.
Старик смотрел перед собой, на корешки, и сердце Юкке встрепенулось, когда он подумал, что деду захотелось почитать. Значит, он еще соображает. Но, обойдя коляску, Юкке понял, что надежды беспочвенны: точно таким же пустым взглядом можно б было пялиться и в стену.
В кабинет тем временем вплыл Лунни. Юкке всегда дивился, как тот умудряется двигаться настолько бесшумно, с его-то габаритами.
— Я же говорил вам, — выдал на высокой безжизненной ноте дворецкий. — Вашему деду все так же плохо. Это старость.
Юкке разочарованно посмотрел на дряхлого старика в старом свитере и с плетеным пледом на коленях. Он хотел положить руку на его плечо, чтобы дать почувствовать свое тепло, но не стал. Как не стал бы подбадривать растение.
— Подать вам чай? — с приторной любезностью осведомился Лунни.
— Я не люблю чай, — ответил Юкке и покинул кабинет, в котором воздух от книг и ковров был пыльным и затхлым.
Он поднялся по лестнице под аккомпанемент скрипов на все лады. На втором этаже было ощутимо холоднее, ведь, кроме него, там никто не проживал, а значит, тепло из всего коридора поддерживалось только в его комнате, да и то только по вечерам, чтобы не замерзнуть ночью. Для деда была обустроена спальня в смежной с кабинетом комнате: там было и теплее, и не нужно было поднимать и спускать его вниз по несколько раз на дню. Лунни обитал где-то около кухни, и Юкке не собирался выяснять, из какой именно норы тот появляется каждый божий день.
Он зашел в комнату и, прикрыв дверь, постоял немного, привыкая к холоду. Тут было холоднее, чем внизу, — казалось, даже холоднее, чем снаружи. Оба окна глядели на улицу; из них открывался вид на ворота и тротуар за ними, можно было наблюдать за пешеходами, самокатными повозками и трамваями, за тем, как осыпаются груши с тучных от плодов деревьев вдоль тротуаров.