Парчовые портьеры Юкке старался не трогать: при малейшем движении они исторгали из себя облака пыли, а в теплую погоду еще и мотыльков, которые докучали ему потом своим непредсказуемым полетом. Тяжеловесный на вид штоф, которым были обиты стены, темнел по углам то ли от сырости, то ли от плесени. Гнетущее зрелище — но если только смотреть. Если не смотреть, то и не гнетущее вовсе.
Юкке бросил на письменный стол учебники, стянул с себя пиджак и галстук, расстегнул ворот рубашки. Он мог бы позаниматься, но ему хватало и того, что он почитает вечером перед сном, а письменные задания всегда можно списать у Бо — уж она-то с учебой никогда не подводит.
На обеде он едва притронулся к той стряпне, что подал Лунни. Еду нынче доставляли из кулинарии, а заказывал ее дворецкий, и в ней было столько требухи, что Юкке не мог и кусочка проглотить. Пирог с почками, паштет из печени, томленые в сметане куриные сердечки, желудочки и прочая дрянь, от вида которой он впадал в уныние.
— А можно что-то человеческое в следующий раз? — пожаловался он, ковыряя вилкой потроха.
— Предпочитаете человеческий ливер? — невозмутимо осведомился Лунни, поднося к губам деда очередную ложку кашеобразного супа, половина которого выливалась из приоткрытого рта. И несмотря на то, что дворецкий наблюдал за кормежкой деда, один его глаз косил именно на Юкке, заставляя последнего чувствовать себя неуютно.
Но он все же отчеканил:
— Нет. Предпочитаю не-внутренности.
— Они полезны, особенно для растущего организма. А вы до сих пор растете и не вполне окрепли, — наслаждаясь собственной властью, пропел Лунни.
Юкке поглядел в ответ строптиво.
— Но через год я смогу вступить в наследство. И тогда я признаю старика недееспособным и буду распоряжаться этим домом и всем имуществом.
— Верно, — с улыбкой заметил Лунни, заново набирая ложку. Юкке подумалось, что можно было бы брать и поменьше супа, чтобы часть его не проливалась и не текла у больного по подбородку. — Вы и сейчас можете это сделать. Отправьтесь в суд, пусть вашего дедушку спишут как хлам. Но вы же знаете, что тогда вам до вашего совершеннолетия назначат опекуна. Хотите ли вы, чтобы бюрократ явился в ваш дом, продал все имущество за бесценок своим родственникам, а потом оставил вас с этими грошами перед лицом неизвестности взрослой жизни? У вашей семьи и так немного осталось.
Голос Лунни был так тих и высокопарно печален, что заворожил Юкке.
— Нет, не хочу.
— Так не лучше ли есть почки и не жаловаться? Ведь, по крайней мере, вам есть, что есть.
Юкке посидел над тарелкой еще несколько минут, отрешенно наблюдая, как его дед давится супом, а потом выдал единственное приемлемое в данной ситуации:
— Я наелся. — Он встал из-за стола, бросил салфетку на стул и сообщил: — Пойду прогуляюсь. Буду поздно.
— Не свалитесь в реку, — напутствовал дворецкий с толикой надежды в голосе.
Последний год в доме делать было совершенно нечего, даже то немногое, что они с дедом умудрились сохранить от семьи: партии в шахматы и долгие разговоры за чаем, который в одиночестве пить теперь было совершенно гадко, — даже этого не осталось.
Потому, сменив школьный зеленый галстук на старый, шелковый, цвета лазури, — тот, что принадлежал еще его отцу, шерстяную жилетку от формы — на жилет на пуговицах и накинув на плечи пальто, Юкке вышел из дома.
Но перед тем как выйти за ворота, он заглянул в сад, где продолжали еще цвести стойкие белые розы, и срезал одну. Это были красивые цветы. Не как те, из Оранжереи, конечно. Не розовые, не чудотворные, а торжественно-белые, невинные — то, что нужно, чтобы свести новое знакомство. Когда-то в их розарии цвели и красные, цвета густой-прегустой крови, но захерели сразу после смерти бабки.
Темнело теперь рано, и уже зажглись лунные башни. Путь Юкке пролегал мимо коллегиума, и он мимоходом бросил взгляд на большое, безыскусное здание красного кирпича, в котором из всех окон горели лишь пять на третьем этаже. Танцевальный класс, кажется…
***
— Я никогда не смогу так же, — простонала Бо, повиснув на станке. — Только посмотри! У нее будто вовсе костей нет.